Андерс де – Конец лета (страница 21)
Птичье гнездо было сооружено из палочек, веточек и плотных пакетов из-под семян. Втиснутое между двумя потолочными балками, оно таилось под полуистертой жестью, которая защищала и от ветра, и от влаги, и от ворон. В гнезде лежали три зелено-бело-голубых яйца.
— Ястреб, — уверенно сказал Маттиас. — Они утаскивают кур и уток. Дядя Харальд говорит — фазанов тоже. Птицы-браконьеры. — Он презрительно сплюнул и кивнул ей. Прошло несколько долгих секунд, прежде чем она поняла, чего он хочет. Чего ждет от нее.
Она потом поклялась, что никому ничего не расскажет, что все останется их тайной на веки вечные. Но когда они спустились и увидели младшего брата, который со всех ног бежал к дому, то поняли, что этому не бывать.
Радио в машине затрещало, несколько секунд поколебалось между шумом и музыкой, после чего выбрало первое. Вероника крутила колесико настройки, пока не нашла какой-то местный канал, по которому передавали старые хиты. Попала на середину песни «АББА» и прибавила громкость. Еще немного опустила боковое стекло. Кондиционера у нее в машине не было, и она пыталась впустить максимум прохлады — но так, чтобы шум ветра не заглушал музыку.
Первые два часа езды, вчера вечером, прошли точно в чаду. Она смутно помнила, как побросала в сумку самое необходимое, спотыкаясь, спустилась по лестнице и упала в машину. Помнила, как проехала Сёдертелье и поняла, что направляется на юг. В Линчёпинге она остановилась, уже совершенно выжатая. Провела ночь в безликом мотеле с гремучим кондиционером и дешевыми простынями. И все же это было лучше, чем остаться дома. Потому что в квартире кто-то побывал. Какой-то чужак влез в окно и рылся в ее вещах, так тихо и аккуратно, что почти не оставил следов. Если бы не табуретка и сдвинутая коробка, Вероника почти убедила бы себя, что никого не было. Что ее дом так и остался безопасным местом.
Наверное, звук отпираемой двери застал незваного гостя врасплох. Он прокрался в прихожую, чтобы убедиться, что не ослышался, удостоверился, что она заперлась в ванной, и поспешно убрался.
Позвонить Маттиасу, рассказать ему все, сказать, что в квартире действительно кто-то был, что ей не померещилось? Что остались следы, от которых даже он не отмахнется? Но Маттиас больше не был ее лучшим другом. Сейчас у него собственные тайны, которыми он с ней не делится. От этой мысли у Вероники испортилось настроение, и она еще прибавила звук радио и стала подпевать.
Одна из любимых маминых песен. Она была на пластинке, которую мама часто ставила до рождения Билли. Интересно, стоят ли еще эти пластинки в шкафу под проигрывателем. Наверное, да. Папа ничего не меняет, не трогает. В первую очередь — мамины вещи. Пластинки наверняка там, вместе с альбомами Джеймса Ласта, которые они с Маттиасом дарили ему на каждое Рождество после Билли и которые он почти никогда не слушал. В последний раз Вероника приезжала домой, когда отцу исполнилось пятьдесят три. Ей хотелось думать, что это было в прошлом или позапрошлом году. А на самом деле — больше пяти лет назад. Полдесятилетия. Чуть дольше, чем прожил Билли. А может быть, и нет.
Песня кончилась. Пошла реклама, и Вероника убавила звук.
К этому моменту она почти все успела продумать. Сложить элементы головоломки, чтобы они образовали более или менее логичный рисунок.
Факты: во время взлома она должна была вести группу в Общественном центре. Квартира стояла бы пустая.
Вывод: незваный гость — кто-то, кому знаком ее образ жизни. Кто-то, кто изучал ее, следил за ней.
Вероника подумала про курильщика возле дома. Она ведь так и не увидела, ни как этот человек входит в подъезд, ни как выходит. Различила лишь темный силуэт, огонек сигареты, а потом нашла несколько окурков в канаве. Сигареты «Принс». Окурков было немало; видимо, курильщик за последние дни побывал там не единожды. Курил, молчал и посматривал на ее окно.
Блондин курит. Вчера он должен был прийти на встречу группы по проживанию горя — так же, как она сама. Ему около двадцати пяти, его воспоминания и об исчезновении Билли, и об их саде верны. А если прибавить странное влечение, которое она испытывает к нему, не говоря уже о неприятном сходстве с фотороботом — то какой вывод можно сделать?
Эти мысли посещали Веронику не в первый раз, но ей все равно трудно было принять их. Если Исак — это Билли (а она думала
Разумеется, она все эти годы думала о Билли. Кем он стал бы, если бы имел возможность вырасти? Стал бы спортсменом, как Маттиас, полюбил бы писать, как мама или как она сама? Может, Билли унаследовал бы отцовскую мягкость, любовь к стряпне и садоводству? Мечты и пустые рассуждения, во всяком случае, таковыми они оставались до сего дня. Потому что сейчас у нее вдруг появилась возможность получить ответ на эти вопросы.
Первое, что она поняла, проснувшись на жесткой кровати в мотеле, — это что следует поговорить с отцом. Сказать ему, что его младший сын, возможно, жив, что отныне, может быть, не все будет хорошо, но многое станет гораздо лучше. И поговорить следует с глазу на глаз, как хорошей дочери. Ради отца, повторила она себе в десятый раз. Даже зная, что скажет не всю правду.
—
Глава 26
Лето 1983 года
Монсон поднялся, собираясь уходить, когда в полуоткрытую дверь кабинета постучали. На пороге стояла Бритт из приемной. Монсон снял куртку со спинки стула, давая понять, что она не вовремя, но Бритт не дала сбить себя с толку.
— К тебе посетитель, — коротко объявила она.
— Сейчас? — Монсон всплеснул руками. — Я уже ухожу. Я две недели не обедал с семьей. То есть не ел с ними вечером, — поправился он.
Ожидалась треска под горчичным соусом, и он предвкушал ее весь день, как предвкушал и вечер с Малин и мальчиками, и возможность хоть несколько часов не думать о темной насосной с ее кошмарным содержимым.
Бритт качнула головой.
— Лучше тебе принять его здесь.
— Тогда будь добра, окажи мне услугу. Вернись через пять минут и скажи, что мне звонит полицмейстер лена. — Монсон вздохнул.
Он положил куртку и снова сел на вытертый стул, думая об обеде, у которого теперь были все шансы оказаться холодным. Тут Монсон сообразил, что Бритт не назвала посетителя, а ему, Монсону, следовало уточнить это, прежде чем соглашаться на встречу.
В дверь постучали, и, прежде чем он успел ответить, в кабинет вошел Харальд Аронсон.
— Я хочу его видеть, — резко сказал он, не утруждая себя приветствием.
Монсон поерзал.
— Да-да, но… — начал он. Аронсон перебил его:
— Томми Роота. Я хочу его видеть. Сейчас же! — Он скрестил руки на груди и уставился на Монсона.
— Ясно.
Монсон пытался потянуть время. Он покосился на дверь, надеясь, что Бритт объявится и спасет его.
Аронсон продолжал сверлить его взглядом, и Монсон вздохнул. Он снова подумал о вечерней трапезе, о Малин и мальчиках, которые ждут его дома, и сказал:
— Ладно. Но только быстро.
Монсон медленно набрал код, открывавший мощную дверь, отделявшую конторскую часть полицейского участка от арестантской. Уже во время короткого прохода по коридору он понял, что это была плохая идея. Следовало просто сказать Аронсону «нет» и на том закончить. К сожалению, он этого не сделал, а теперь уже поздно. Жаль, что здесь нет Буре и Борга. Было бы значительно проще, если бы кто-нибудь из них взял Аронсона на себя, но от городских весь день ни слуху ни духу.
Что-то в Аронсоне пугало его. Вся Монсонова решительность шла прахом, как только этот высокий человек впивался в него взглядом. И Монсон был не одинок. Мало кто в поселке отваживался противостоять Аронсону, но Монсона это сейчас абсолютно не утешало.
Кант, полицейский, дежуривший в маленькой стеклянной кабинке, встал, когда Монсон и Харальд вошли в арестантскую. Он шагнул к ним, поднял брови. Монсон жестом дал понять, что все в порядке. Надо сохранять спокойствие, не позволять ситуации сойти с рельсов.
— Роот у нас в какой камере? — спросил он.
— Что-то случилось? — Кант переводил взгляд с Аронсона на Монсона.
— Нет-нет, мы просто заглянем к нему, — уверил Монсон. — Так в какой он камере?
— В четвертой. — Полицейский пристально посмотрел на него.
Монсон обернулся, жестом позвал Аронсона за собой и как можно медленнее зашагал по серому пластиковому покрытию.
В арестантской было всего четыре камеры; та, в которой сидел Роот, располагалась в дальнем углу. Монсон пару секунд подождал, а затем открыл окошко, прорезанное на уровне глаз.
Роот сидел на койке. Услышав звук открываемого окошка, он едва поднял взгляд. Вид у него был потерянный; от прежнего высокомерия не осталось и следа. Заметив Монсона, он немного выпрямился, и в глазах появилась тень былой самоуверенности.