Анатолий Уткин – Уинстон Черчилль (страница 63)
В своих мемуарах Черчилль пишет о том, что Советская Россия “постоянно думала о тех несчастиях, которые преследовали русскую армию с 1914 г., когда она бросилась вперед, атакуя немцев еще до полной мобилизации своих сил. Теперь ее границы лежали далеко к востоку от довоенных рубежей. Если их политика была хладнокровной, то она была в тот момент и в высшей степени реалистической”. Главный вопрос Ворошилов задал 14 августа 1939 года: позволено ли будет Красной Армии пройти через Вильно и польскую Галицию? Без четкого, прямого ответа на эти вопросы продолжать эти военные переговоры бесполезно”.
Английские и французские послы явились к полковнику Беку 18 августа. В эту минуту, когда до конца восстановленного польского государства оставалось менее двух недель, польский президент заявил, что советские войска “не имеют военной ценности”, а начальник польского генерального штаба согласно закивал головой. Через два дня министр иностранных дел Польши официально отверг требования англичан и французов о пропуске советских войск: “Я не хочу больше об этом слышать”.
В Лондоне ветеран английской политики Ллойд Джордж поднял свой голос против происходящего безумия. “Если мы собираемся обойтись без помощи России, мы попадем прямо в западню”. В то время англо-польский пакт еще не был подписан, и Галифакс мог сделать условием его подписания согласие Бека на помощь СССР. Французы говорили об этом прямо. Но Чемберлен заявил, что не будет участвовать в подобных “маневрах”. Пытаясь спасти положение в последний час, Даладье приказал Думенку сообщить Молотову, что французы одобряют “в принципе” право русских пересечь границу Польши в случае агрессии Гитлера. Было 21 августа и было уже поздно.
18 июля немцы возобновили советско-германские торговые переговоры. Нетерпеливый Черчилль проклинал священность традиций уикэндов. Время летело слишком быстро. В начале августа переговоры захватили политическую область. 12 августа в разговоре с министром иностранных дел Италии Гитлер сказал, что получил “телеграмму из Москвы. Русские согласились с тем, чтобы в Москву был послан немецкий политический представитель”. Чиано вначале подумал, что это трюк фюрера. Через день в Зальцбурге Гитлер в возбуждении говорил окружению: “Великая драма приближается к кульминации!” Париж подчиняется Лондону, а в Англии “нет лидеров крупного калибра. Люди, которых я видел в Мюнхене не того сорта, чтобы начать новую мировую войну”.
Риббентроп писал в Москву, подыгрывая паранойе Сталина, что англичане и французы “пытаются вовлечь Россию в войну с Германией”. Это был точный повтор слов Сталина на восемнадцатом съезде партии. И немцы добились своего. Молотов предложил послу Германии Шуленбургу подписать пакт о ненападении. 16 августа Риббентроп передал Шуленбургу ответ Гитлера: “Германия готова заключить пакт о ненападении с Советским Союзом”. В отличие от неспешных англичан, германский представитель выразил желание прилететь на самолете “имея все полномочия фюрера”. Россия получала все потерянное по Версальскому договору.
Молотов вручил Шуленбургу проект договора о ненападении. Вечером 19 августа берлинское радио прервало музыкальную программу неожиданным для всего мира объявлением: “Правительство Рейха и советское правительство согласились заключить между собой пакт о ненападении. Рейхсминистр иностранных дел прибывает в Москву в среду, 23 августа для завершения переговоров”.
Разумеется, Советский Союз заплатит страшную цену. Но, как пишет У.Манчестер, “английское и французское правительства также сыграли жалкую роль. Если бы, скажем, Иден прибыл в Москву облаченным всеми необходимыми полномочиями - у Гитлера никогда не возникло бы шанса. Россия нуждалась в мире, каждый знал это, но (западные) демократия проявили нечувствительность”.
Если ликование Гитлера можно понять, то трудно объяснить удовлетворение польского лидера - полковника Бека. Педант по своим привычкам, он в эти десять последних дней мира буквально светился лукавством. Улыбка не сходила с его лица. Своему окружению он сказал, что достигнут большой успех. Он спас Польшу от коммунистов. Французский министр иностранных дел Бонне пишет в мемуарах о возникшем чувстве, что происшедшее означало “для Франции несчастье”.
В конце августа 1939 г. Черчилль гостил у своих французских приятелей в старинном замке. Подписание советско-германского пакта вынудило его вернуться домой. На пути в Лондон, он встретился в Париже с генералом Жоржем. Тот предоставил ему цифры, сопоставляющие мощь французской и германской армий. Результат этого экспозе произвел глубокое впечатление на Черчилля, он удовлетворенно сказал: “Вы их превосходите”. Генерал ответил: “Но все же у немцев очень сильная армия, и они не позволят нам нанести удар первыми”.
У Черчилля не было никаких сомнений, что Гитлер нанесет удар по Польше. Следовало воспрепятствовать быстрому падению Польши - иначе Германия будет иметь лишь один, Западный фронт. Франция может выставить до шести миллионов человек, но она не может конкурировать с германской индустрией. Следовало нагнать немцев там, где они были наиболее сильны - в научной организации производства. Концентрация сил решала все. Черчилль посетил границу на Рейне. С французской стороны висел гигантский плакат: “Свобода, равенство, братство”. С германской - “Один народ, один рейх, один фюрер”. На горизонте передвигались танки. Черчилль вспомнил о какой страстью он выступал в 1915 году в защиту “наземных крейсеров”. Тогда французские генералы смеялись от души и говорили, что английские политические деятели еще забавнее французских.
При всей внешней решимости французов Черчилль отчетливо видел, что “дух Марны” покинул французскую армию. Страна отличалась от той, что выстояла в 1914-1918 годах. Потеря 27 процентов населения от восемнадцати до двадцати семи лет нанесла ей незаживающую рану. Сильнейшая в мире (по представлениям своего времени) французская армия, имея перед собой многократно меньшие германские части, сидела за укрытиями из стали и бетона, не демонстрируя желания нанести удар. Собственно, немцы это предвидели.
По прибытии в Чартвел, Черчилль попросил генерала Айронсайда, только что вернувшегося из Польши, дать оценку польской армии. Айронсайд видел военные маневры поляков: мораль польских войск чрезвычайно высока и они готовы к борьбе. Айронсайд оставался в Чартвеле и наблюдал Черчилля в эти роковые дни. Тот, скрывая свое волнение, складывал из кирпичей кухню рядом с только что построенным своими руками коттеджем. Следовало думать и о личной безопасности - в стране насчитывалось по меньшей мере 20 тыс. человек, считающих себя нацистами, и Черчилль посчитал необходимым оградить свою семью - попросил частного детектива захватить пистолет и прибыть в Чартвел. Его собственные пистолеты были уже наготове. Никто не выходил на прогулку. У Черчилля было предчувствие миссии. Как пишет он в мемуарах, если война разразится, то главная тяжесть падет на него.
Посол Гендерсон предпринял последнюю попытку остановить Гитлера - 23 августа 1939 года прибыл в Берхтесгаден с письмом Чемберлена. Гитлер был в одном из своих экстатических состояний. Если Британия не остановит поляков, он примет контрмеры. Немного успокоившись, он сказал Гендерсону, что ему “уже пятьдесят лет” и он предпочел бы начать войну сейчас, чем тогда, когда ему будет пятьдесят пять или шестьдесят лет. “На этот раз мировая война проиграна не будет”. В качестве официального ответа Чемберлену он заявил, что условием германского рейха является решение проблемы Данцига и польского коридора. Безоговорочные же гарантии Англии Польше Гитлер оценил как “поощрение волны ужасающего терроризма против миллиона с половиной немцев, живущих в Польше”.
Полякам дали несколько дополнительных дней мира итальянцы. Утром 25 августа Муссолини получил письмо Гитлера, в котором тот уведомлял, что намерен действовать против Польши “немедленно”. Гитлер был уверен в своем союзнике, подписавшем “стальной пакт” лишь три месяца назад. Однако Муссолини на этом этапе не желал выступать. Им владел страх перед войной, к которой Италия готова не была. Вечером этого же дня Гитлер читал ответ своего итальянского союзника: “Италия не в состоянии противостоять нападению, которое французы и англичане направят преимущественно против нас”.
Немцы назначили новую дату - 1 сентября 1939 года. Мир еще не знал, сколько дней отделяет его от войны. Черчилль без устали работал над “Историей англоговорящих народов”. Сейчас ему нужны были примеры мужества. Когда испанская армада устремилась в 1598 году к Британским островам, писал Черчилль, королева Елизавета обратилась к собранной в Тильбери армии: “Пусть боятся тираны. Моя главная сила и опора заключается в лояльных сердцах и доброй воле моих подданных; и поэтому я пришла к вам, как вы видите, полная решимости, чтобы среди горнила битвы жить или умереть вместе с вами, лечь за моего бога, за мое королевство, за мой народ, мою честь, мою кровь - пусть они будут даже в пепле”. Октябрьским утром 1805 года адмирал Нельсон, видя, что франко-испанский флот у Трафальгара превосходит англичан, спустился в каюту флагмана “Виктория” для молитвы: “Пусть великий Бог, которому я молюсь, дарует моей стране на благо Европы великую и славную победу… пусть его благословение падет на мои усилия верно служить моей Родине”. Флоты сближались и над “Викторией” взвился сигнал: “Англия ожидает, что каждый исполнит свой долг”. Так вели себя герои его страны в минуту роковой опасности. Так должны были вести себя англичане в час опасности, нависшей в 1939 году, перед началом войны, в которой погибнет 357 тысяч британских подданных.