Анатолий Трофимов – Ко всем бурям лицом (страница 28)

Иван Алексеевич пытливо смотрел на Закиева, но тот уже взял себя в руки.

— Хизреев не мог продать вам эти камни. Он осужден на десять лет. Если мне память не изменяет, вы даже присутствовали на процессе?

Тут нервы Закиева немного сдали. Он вздрогнул, передвинулся на стуле.

— Ваш интерес к судебному процессу вполне объясним. Уходил с арены осточертевший, ревнивый человек, и вы хотели убедиться, насколько прочно.

— Брось, гражданин началнык, никакой Хизреев я нэ знаю, — Закиев резко отодвинул от себя фотографию.

Иван Алексеевич вышел из-за стола, взял из шкафа изъятую у задержанного трость и, рассматривая ее, спросил:

— Я не ошибаюсь, ее вам подарил Абдулмажид Хизреев? Подарил, когда вы залечивали свои многочисленные раны. Он был так любезен, что ни словом не напомнил о своей невесте Ашур, которую вы увели у него из-под носа. А вы тоже были любезны и приняли подарок потому, что еще не знали тогда, кем вложен кинжал в руки племянника.

Закиев зло сверкнул глазами.

— Ваша смерть нужна была Абдулмажиду Хизрееву, потому что нужна была ваша жена. Да, да, тому самому, который свел вас с Боровлянским, с которым вы так успешно развернули торговлю рубинами... Итак, вы утверждаете, что купили рубины у случайного прохожего... А может, у Боровлянского? Кстати, где это вам так штаны забрызгало? Не на углу Восточной и Ленина? Ну, когда сошли с автобуса?

Гулям Закиев бросил взгляд на брюки.

— Почистить не успели. На самолет спешили. Да-а, с такой коробочкой задерживаться, конечно, опасно.

Иван Алексеевич положил палку в шкаф, сел на свое место и, глядя на Закиева, почти участливо спросил:

— Этот шрам на виске — тоже последствия той трагической ночи?

Закиев смахнул рукавом пот со лба, потянулся к графину с водой. Сделав несколько глотков, хрипло сказал:

— Пышыте.

«Ашур! Передай привет Патимат, Исламу, Мухажеру и всем, кто любит нас и кого любим мы. Ашур! В тот день, как получишь это письмо, ты пошли человека к Зайнабасу, если он дома. Пошли Машкарипа или Аюпа. Мои баллоны в багажнике его «Москвича». Пусть скажут, что я арестован и пусть они, если спросят у них, скажут, что не знают меня. Мою машинку толкни в арык. Не расшаталась ли беседка, которую я сделал во дворе? Посмотри шифер, чтобы не рассыпался».

Баллоны (рубиновые камни) и машинка (пистолет) изъяты милицией при обыске. Под шифером беседки найдена записная книжка с адресами лиц, которым Закиев сбывал камни.

Персональные машины

Петр Сидорович чувствовал себя в это утро очень бодро. Будто за плечами не шестьдесят — меньше. Побрившись, отыскал бумажку, присланную из райсобеса, прочитал еще раз:

«Для уточнения суммы заработка...»

— Ну, что ж, съездим, уточним. По городу пройдусь. Давно не выбирался из поселка.

Старик облачился в обширный чесучевый пиджак, подошел к зеркалу. Жена смахнула щеткой невидимые пылинки, поправила ворот рубашки, смятый двойным подбородком, помогла застегнуться.

— С богом, не задерживайся.

— В кои-то веки в город выберусь... Скоро не жди.

Петр Сидорович сунул в карман документы и вышел на крыльцо.

Солнце не успело прогреть землю, и она отдавала сохранившуюся от ночи прохладу. С огорода, грядки которого сбегали к берегу озера Шарташ, веяло ароматом зреющего укропа и болотистой сыростью. Петр Сидорович чинно пошагал к остановке.

Шла посадка на автобус, идущий в Свердловск. Машина явно не могла вместить всех, жаждущих уехать. Петр Сидорович удрученно покачал головой. В его-то годы да с такой комплекцией... Придется ждать следующий рейс. Он огляделся, подыскивая какое-нибудь бревно или скамейку на солнечной стороне — посидеть, пожмуриться в приятном безделии.

На дороге, прижавшись к обочине, стояла «Волга». Около нее разговаривали двое — высокий со строгим профилем и коренастый, довольно полный мужчина с приятной добродушной улыбкой. Старик уже шагнул на мостовую, когда его окликнули.

— Петр Сидорович! — полный, с видневшимися из-под шляпы седыми висками, протянул руку. — Сколько лет, сколько зим! Уж не в город ли собрались?

— Туда. В собес вызвали, — старик чувствовал себя неловко. Вот она, старость! Людей забывать стал. Такой представительный, деловой человек здоровается с ним, а он, побей бог, не может его вспомнить. И ведь лицо знакомое.

Петр Сидорович покряхтел, приминая смущение, притронулся к соломенной шляпе:

— В город, товарищ...

— Ну, зачем так официально. Просто — Иван Алексеевич. Запамятовали? — Добродушный, представительный владелец «Волги» так и сыпал словами. — Давид Григорьевич! — окликнул он своего высокого спутника с усиками треугольником. — Прихвати Петра Сидоровича, задавят в автобусе. Вы поезжайте, Петр Сидорович, я тут остаюсь. Дел — во, — он провел ладонью по горлу, жизнерадостно засмеялся, потряс руку обрадованного старика.

Садясь в машину, покачнувшуюся от его тяжести, Петр Сидорович помотал головой. Он все еще переживал за свою память. Высокий, с усиками, устроился рядом.

— Какой приятный человек, — сказал Петр Сидорович.

Высокий согласился:

— Иван Алексеевич-то? Да, очень хороший человек. Давно знакомы с ним?

Петр Сидорович вздохнул:

— Склероз. Встречались где-то. Прямо неловко даже.

Машина мягко шумела по асфальту, изредка гравий стучал о днище. Шофер включил приемник и расположившиеся на заднем сиденье замолчали, прислушиваясь к тихой, задумчивой песне об иве, которая утверждала, что родиться надо не красивым, а счастливым, потому как «красота завянет, счастье не обманет».

Был ли счастлив Петр Сидорович? Ну, это как сказать. В свое время владельцы «торгсинов» широко распахивали перед ним двери, а Фадеев, директор винного завода, привозил ящики коньяка прямо на дом. Были и черные дни. О них лучше не вспоминать. Особенно те годы за решеткой. Потом...

Петр Сидорович стал сладко подремывать. Машина входила в город. Тот, которого оставшийся в поселке назвал Давидом Григорьевичем, пригнулся к округлому, хрящеватому уху старика, тихо произнес:

— Дельце одно есть, Петр Сидорович. Может, заедем ко мне?

Петр Сидорович помолчал, соображая. А вдруг насчет камушков? Кто мог сказать? Неужели этот пес одноногий? Сто раз говорил, что мне не нужны лишние свидетели... Опять же лицо этого Ивана Алексеевича знакомо...

— Можно, конечно, но, — уклончиво начал старик, — но мне в собес. К десяти вызывали. Может, сейчас поговорим?

Давид Григорьевич выразительно повел глазами на спину шофера.

— Хорошо, только уж вы меня потом подбросьте до места.

— Все будет в порядке, Петр Сидорович.

«Волга» миновала центральную площадь и, сделав вираж вправо, затормозила. Давид Григорьевич вышел первым, придержал дверцу. Старик, покряхтывая, стал вылезать, сипловато спрашивая:

— Может, вы по поручению?

— Конечно, конечно, — весело отозвался Давид Григорьевич. — В нашем деле не самовольничают.

Петр Сидорович выпрямился. Глянув на входную дверь высокого кирпичного здания с зарешеченными окнами первого этажа, изменился в лице. Немая сцена продолжалась минуты две.

Наконец, старик вынул из кармана платок, нервно продул ноздри и устало сказал:

— Понятно. Не ожидал. Это вы и хотите уточнить «сумму заработка»?

— Мы и хотим. Теперь вспомнили, где встречались с Иваном Алексеевичем?

— Нет, не помню.

— Ну, это простительно. В год вашего первого ареста он был совсем юным.

— Да-а, бежит время.

— Бежит, Петр Сидорович.

— Высоко к вам подниматься?

— Совсем пустяк — на второй этаж.

— Тогда идемте. Выше я бы не согласился.

В кабинете заместителя начальника следственного отдела подполковника милиции Давида Григорьевича Аршавского Петр Сидорович Боровлянский (то был, конечно, он), спросив разрешения, снял чесучевый пиджак и тяжело опустился на стул. Глаза его сузились, выдавая лихорадочную работу мысли. Подполковник вежливо посоветовал:

— Не майтесь, Петр Сидорович.

Аршавский убрал со стола развернутую газету. Под ней лежали коробка «Казбека» и фотография человека с ястребиным взглядом, у которого была изъята эта коробка. Глаза Боровлянского налились бешенством.