Анатолий Трофимов – Горячее сердце (страница 147)

5

Наталья Кореньева чем-то напоминала лисичку. Улыбаясь, почти смеясь, словно сама процедура ареста ее вроде бы даже радовала, она выложила, что разные там «теоретические работы» имеются, она их самолично печатает, аж ногти пообломала на чертовой машинке; вот только документов этих у нее сейчас нет, все Жека забрал, сложил в чемодан и отнес Кольке Мальцеву; ой, подождите, вспомнила: одну записную книжку; он спрятал у нее.

— Сейчас достану, — Она вдруг направилась к выходу.

— Стойте! — я преградил ей дорогу.

— Да вы что? — изумилась она. — Я же не убегу! Как я могу убежать от такого… молодого, сильного…

И состроила глазки. Она еще кокетничает!

Шумков заметил, как я смутился, и подчеркнуто официально приказал:

— Товарищ лейтенант, пригласите понятых.

Соседей я нашел лишь в третьей квартире. Обе женщины, мать и дочь, держались настороженно, на веселое «Здрасьте!» Кореньевой не ответили.

— Приступаем, — тем же строгим тоном сказал майор. — Товарищ лейтенант, пишите протокол.

— Зачем протокол! Я так отдам, — предложила Кореньева.

Шумков почему-то ответил мне:

— Надо, лейтенант, все оформлять как положено.

Ох, Сан Саныч! Он совсем не так понял мой вопросительный взгляд. Да я горю желанием написать хоть тысячу протоколов!

Мы вышли на лестничную площадку. Я подробно описал распределительный щит электроснабжения, щель между его рамой и стеной, из которой Кореньева извлекла маленькую записную книжку в зеленом пластиковом переплете. Линейкой вытолкнула. Деревянной ученической линейкой с маркировкой до 30 см, погружая ее в тайник на 5—8 сантиметров.

В книжке оказались адреса и какие-то странные записи. Что-то вроде о сельскохозяйственных опытах.

Больше мы ничего не нашли. Я попросил понятых расписаться.

— Это что — всё?! — старшая женщина не то чтобы недоумевала, она возмущалась. — А почему вы ее не спрашиваете, какие она по ночам пьянки-гулянки закатывает?! Житья от нее всему подъезду нет!

— А ну, вали отсюда! — рванулась к ней Наталья. Посыпалась грязная брань. Молодая соседка сильно оттолкнула ее. Я схватил Кореньеву за руки.

— Тихо, тихо, — майор осторожно придержал молодую. — Мы это знаем, — серьезно ответил он старшей. — Спасибо за помощь. Когда понадобится, мы пригласим вас свидетелем. А пока — до свидания.

— Гуд бай! — помахала ручкой Наталья. Она снова была весела.

6

Всю компанию: Дуденца, Кореньеву, Мальцева — повезли в Свердловск. Приехали уже ночью, потому что до позднего вечера Дуденец, переведенный для допроса в кабинет начальника железогорского горотдела, упорно отказывался давать показания. Пока Сергей Павлович оформлял протокол, мы расположились в приемной, в глубоких кожаных креслах. Москвин нещадно дымил «беломориной», стряхивая пепел в уже опустевшую пачку, зажатую в кулаке, Обстановка располагала к воспоминаниям.

— В сорок пятом, — говорил Олег Иванович, — были у нас в управлении вот такие же мягкие диваны. Кожа на них — мечта штабного сапожника! Очень они нас тогда выручали: шинелью с головой укроешься — и хоть часок да поспишь. Помнишь, Саша?

— Как же, помню, — откликнулся Шумков. — Все время на них снилось, будто я опять на фронте из болотины пушки вытаскиваю. Лошадь бьется в грязи, приседает, обнимешь ее за шею, прижмешься щекой, уговариваешь… Просыпаюсь — диванный валик в охапке… Только я, Олег Иванович, позже пришел, в сорок девятом.

— Да-а… А Сергей в сорок седьмом из Польши вернулся…

Я уже знал, что Скориков помогал возрождению народной Польши. Видел его фотографию в музее управления, где он в мундире офицера Войска Польского, в четырехугольной фуражке. Рядом с фотографией орден — «Серебряный крест заслуги».

— Расскажите, Сергей Павлович, — попросил я однажды, — за что?

— Ну… там же написано… — Он наклонился к стеклу. — «За разоблачение немецкой агентуры и подпольных бандгрупп». Разве не ясно…

— Расскажи, расскажи, — подтолкнул его Пастухов. Он тоже был в парадной форме с панцирем наград. Все наше отделение тогда собралось в музее. Мне торжественно вручили «Наказ молодому чекисту». Когда зачитывали слова: «Вы вступаете в боевую семью…», я посмотрел на них, моих сегодняшних однополчан, и мысленно добавил: «Боевую, героическую». — Расскажи, — подсказал Пастухов, — как ты перед схроном, на виду, отбросил автомат и полез в логово с голыми руками, чтобы бандиты поверили, что вы их будете брать живыми…

— А вы знаете, Виктор Иванович, — поспешно перебил его подполковник, — за что нашему «бате» в мирные дни вручили боевой орден?

— Наверно, — я уважительно понизил голос, — за войну. Как говорится, награда нашла героя.

— Нашла-то нашла, — Сергей Павлович просиял от удовольствия, — да за геройство послевоенное. Олег Иванович в выявлении двух агентов участвовал. Еще гитлеровского посева. Один на окраине Свердловска «учителя музыки» изображал, другой в Нижнем Тагиле пристроился, «фельдшерам». Собирались на новых, заокеанских хозяев работать. Не вышло!

Педант Пастухов упорно не оставлял раскрасневшегося подполковника в покое.

— Расскажи о своих наградах. Вот эта за что? А-а, не помнишь… Я помню: за дело Пауэрса, летчика-шпиона. — Майор повернулся ко мне. — Наш Сергей Павлович — ходячий музей, ей-богу. Если бы еще суметь его разговорить… Слышишь, Сергей…

Сергей Павлович уже спрятался за широкую спину Москвина.

…Сейчас, сидя в уютных креслах, Москвин и Шумков переговаривались вполголоса, что-то уточняли. Я слышал: «…Погоны выдали к Первомаю, девятнадцать лет, только и пофорсить! …В сорок втором — Юго-Западный… Третий Украинский…»

У меня в такие моменты, когда наши фронтовики принимаются вспоминать, кожа на лице деревенеет. Невероятно, что эти люди так запросто приняли меня в свою компанию. В душе я бурно восхищаюсь ими… но на вид стараюсь этого не показать. Как-то не принято у моего поколения открыто выражать положительные эмоции. Завидую доброму Сергею Павловичу: тот может и суховатого Пастухова расшевелить своей открытой, искренней радостью по любому, самому мелкому поводу. Скажем, по поводу удачного воскресного улова, о котором сам же Сергей Павлович выспросил Шумкова. Рядом со Скориковым, наверно, легче было воевать. С ним бы я пошел в разведку. Если бы он взял меня с собой.

7

Дуденец заговорил после ужина.

Он не знал, с какой стороны мы вышли на него, а у нас было признание Утина. Федор назвал еще одного армейского сослуживца, с которым, как и с Дуденцом, обменялся домашними адресами. Новый «подпольщик» жил недалеко от Железогорска, в поселке Макаровка. Он казался заводилой всего дела, называл себя «главным теоретиком», «вождем». По его заданию Федор ездил в Железогорск. Там, правда, он долго не мог понять, кто же из дружков главнее, когда Дуденец представился «президентом». А заплатив по требованию «президента» «членские взносы» в размере 10 рублей, Федор предположил подобную обираловку и со стороны, «вождя» и вовсе взволновался. Он так и не понял, что требуется от него, но, когда Дуденец его припугнул, Федор обещал «содействовать». Вернувшись домой, Утин еще полгода посылал руководителям «Легиона» фальшивые донесения, а потом все же не выдержал, собрал все накопившиеся у него «документы» и пошел к нам…

Поняв, что нам известно о его макаровской связи, Дуденец показал, что в июне позапрошлого года в армии он познакомился с ефрейтором Вячеславом Сверчевским, который предложил ему помочь подготовиться к поступлению в институт, хвастаясь своими познаниями в области общественных наук. Но в июле Дуденец уже демобилизовался, оставив Вячеславу свой домашний адрес, так как тот обещал прислать список книг для занятий. Дуденец первый напомнил о себе — письмо осталось без ответа. Только через 8—9 месяцев незадачливый ефрейтор сообщил, что по болезни списан из армии, живет в Макаровке и приглашает приехать к нему — позаниматься. Что ж, для милого дружка… Дуденец отправился в Макаровку, где его ждал должник-репетитор. Вместо учебного курса, рассказывал нехотя Евгений, дружок преподал странные вещи. Будто бы в стране формируется «Легион интеллектуалов» — будущая элита общества. Принимаются туда люди только очень образованные, но он может поручиться за земляка. По блату — как откажешься! Евгений согласился стать «легионером». Провожая, Сверчевский дал ему две тетради «с конспектами». Евгений дома прочитал их и… «сжег, потому что ничего не понял». В сентябре Сверчевский прислал новые документы — «Программу», «Устав»… Дуденец и их, говорит, уничтожил…

Он не знал, что все эти «уничтоженные» материалы Пастухов разыскал у Мальцева — в чемодане, глубоко запрятанном на печи. Он не знал, что сегодня же в Макаровке задержан Сверчевский и у него обнаружены письма Дуденца с подробным обсуждением «непонятых» «конспектов». Он также не знал, что Утин детально расписал свою экскурсию в Железогорск, рассказав о паролях, шифрах, псевдонимах… О том, что именно Федор опередил его, Дуденец не знал, и потому на вопрос Скорикова: «Кто к вам приезжал?» (Сергей Павлович подразумевал, естественно, Утина) — Дуденец мрачно поведал нечто для нас новенькое. Приезжал курьер от Сверчевского, кличка Лихой, фамилии не знаю, сказал, что прибыл с ревизией, мол, слабосильно работает железогорская группа, пожил несколько дней и уехал обратно. О чем говорили — завтра расскажу, а сейчас чувствую себя усталым и прошу дать мне сосредоточиться. Допрос окончен в 20.40.