Анатолий Трофимов – Горячее сердце (страница 10)

Мать повела ребят прочь от родителя, который упал на спину и уже вовсю храпел. Но храп перешел в хрип. Мать обернулась и жалостливо запричитала:

— Отемнел весь, отемнел! Неужто помер?! Господи спаси, господи спаси!..

Потом Корсаков увидел себя босоногим, бегущим к воротам фабрики Панфилова, где мать после смерти отца шила кенгуровые воротники. Ему очень хотелось посмотреть: какие они, кенгуровые шкурки?

Мать спешит ему навстречу. Он обнимает ее. Мать виновато гладит его по голове:

— Старшой ты мой… Тебе уже двенадцать нонче…

— Знамо, не сопляк, — соглашается Корсаков.

Мать отстраняется и смотрит ему в глаза:

— Придется тебе на поденную к гранильщикам пойти… Договорилась я… По 15 копеек будут платить… Старшой ты мой!

Потом мать превращается в хозяина гранильной мастерской Хомутова. Он бьет Корсакова, бьет нещадно, приговаривая:

— Учись! Учись! Учись!

И Корсаков убегает от него, понимая, что делает страшное: он не доробил у Хомутова целый год. И по контракту матери придется выплачивать десять рублей и возвращать одежду.

Корсаков бежит. И, как это бывает во сне, не может убежать от гранильных станков. «А ведь мне 19 лет стукнуло, а я все по гранильному делу!»

Но он помнит, что потом работал на дизеле. На заводе. Машинистом. Где этот завод? Где механик Шмелев?

— Павел Назарович, — кричит Корсаков, — Павел Назарович! Учитель! Не уходи! Подожди меня!

— Поторопись! — голос Шмелева словно из-под земли.

«Неужели перед заводом тоже окопы?» — ищет взглядом Корсаков. Но перед лицом — огонь взрыва!..

— Тяжелые ранения, — объясняет медсестра. — В грудь и голову.

— Э… э… ээ… — зовет Корсаков, — помираю… Сестрица, пить…

— Не помрешь ты, не помрешь, двужильный ты, — склоняется над ним женщина в белом платке. А за ее спиной возникает бородатый солдат в папахе с красной лентой.

— Красногвардеец Корсаков, — басит он, — подмогни!

И тут лазарет качнулся. И Корсаков проснулся.

— Подмогни! — трясет его за плечо возница. — Стряли мы, болотце тута. Подмогни. Коняге одному не справиться… А чегой-то ты стонал? Жуть приснилась?

Корсаков усмехнулся:

— Да какая жуть? Жизнь приснилась. Моя.

В поселок въехали засветло.

До чего красив Висимо-Шайтанский завод! Возле реки, у плотины, которая давала начало пруду, высились старые фабричные корпуса, вдоль горы вытянулись кержацкие крытые дворы. А вокруг горы. И домики, когда им стало тесно в долине, пытались вскарабкаться на шихан — вершину с вырубленным лесом, — чтобы посмотреть на бесконечную синеватую тайгу.

Костя щедро расплатился с возницей: скупщики не скупятся!

Старик благодарно и хитро спросил:

— Може, до самой избы довезть?

— Не, — отмахнулся Костя. И доверительно добавил: — У меня здесь знакомцев — пруд пруди. Зайдем к двум-трем. А остановимся у Миши Кондакова. Слыхал, поди?

— Ведаю, — почесал затылок возница и заспешил: — Нно, нно, бедолажная, пошла.

Лошадь нехотя тронулась с места.

Костя шепнул Корсакову:

— Ну, теперь дедуля направит ко мне продавцов платины. Кондаков-то — в прошлый раз убедился — спекулянтик и пособник хитникам. Миша — парень молодой, грамотный, но дюже до девок падкий. А при его внешности без подарков дорогущих с ним никто не пойдет… Так я в разведку, товарищ командир?

— Шагай, а я, как всегда, у сослуживца по гражданской — у Михайлова остановлюсь..

Дверь открыл сын Михайлова, Иван, чубатый, прямоносый, смуглый парень, похожий на казака.

— Надолго к нам, дядя Володя? — обрадовался он. — На два дня? Повезло вам и не повезло, дядь Володь. Отец на неделю в Свердловск укатил. Не повстречаетесь. Но комната его свободна, отоспитесь отменно. Диван у отца, как вы знаете, роскошный, широченный. А подушку с одеялом я вам организую.

После дороги в правой стороне груди что-то кололо. Корсаков согнулся на диване, стараясь зажать боль. Не получилось. На счастье, заглянул Иван:

— Чайку вам принес, дядь Володь.

— Спасибо, — выдавил Корсаков, распрямился и с тоской глянул в окно: опять лето пройдет в погонях, даже на охоту не вырвешься.

Четыре года в отпуске не был, хотя и подавал два рапорта. А рапортов он не любил и боялся. Составлял их с трудом, стыдился своих слабостей, да и образования — три класса церковноприходской школы, не сразу нужные слова найдешь.

Кроме рапортов о болезни по личным просьбам он обращался один раз. Всего-то. Из-за любви к Анисье Дмитриевне, супруге своей законной. Сейчас она смирилась с судьбой жены чекиста. И терпеливо ждет его в Свердловске, на улице Гоголя, в доме номер тринадцать… И раньше встречались не часто. Но любила — дух захватывало! Как увидятся — бросится Анисья на шею, прильнет, дрожит, не оторвешь.

Вот и написал Корсаков в двадцать первом году коменданту Екатеринбурга:

«…Я, начальник пулеметной команды 226-го стрелкового полка, прошу выдать пропуск моей жене Анисье Дмитриевне Корсаковой на право въезда в район стоянки 30-й стрелковой дивизии, так как комсостав в отпуск не увольняется».

Корсаков растер грудь ладонью, боль не утихала, она переместилась вниз, под ребра.

Совсем недавно в такие же тяжкие минуты Корсаков сел писать еще один рапорт. Долго над ним мучился.

Будучи на Украине в 21-м году, я работал в особом отделе 30-й стрелковой дивизии имени ВЦИК в качестве коменданта, после чего там же в Особотделе 7-го стрелкового корпуса командиром отдельной роты. Там я использовал месячный отпуск. В сентябре 22-го года я перевелся в г. Свердловск (Екатеринбург), где поступил в губернское ГПУ, первоначально в комендатуру дежуркомом, потом в КРО, впоследствии был брошен на чисто оперативную работу по борьбе с утечкой платины.

Каждый раз к летнему периоду начинались самые ударные действия по платинщикам — с апреля по октябрь включительно, так что оперативная деятельность в летний сезон дала колоссальные результаты. Потому полномочное представительство летних отпусков сотрудникам по платине не давало, обещая дать двухмесячный отпуск с сентября, когда медведь подыскивает берлогу, а ты должен лежать на печи вместо курорта.

Не считаясь с трудностями, ради пользы дела, мне пришлось валяться часами в сырости под мостами, в канавах, на крышах сараев в зимнюю и дождливую пору, ходить по тридцать верст в слякоть в погоне за платинщиками. Несмотря на усталость, я был тверд своему слову и каждый сезон проводил успешно, не надоедая с отпуском. Но прошлый год врачебная комиссия назначила мне лечение на юге, так как я на приисках получил сильное заболевание легких. Сейчас я себя чувствую совершенно больным, растрепанным и мне необходимо лечение в Крыму. Думаю, что полученная мною болезнь в погоне за скупщиками металла и изъятие лично мной у них несколько десятков фунтов платины позволяют мне просить об отпуске. Может, я сумею вылечиться.

Корсаков живо представил, как он встал тогда со скрипучего стула, стер капельки пота. Несмотря на то, что рапорт был давно обдуман, дался он так, будто еще тридцать верст по бездорожью прошел.

Корсаков машинально растер грудь и прилег на диван.

На рассвете он проснулся от стука в дверь. На пороге стоял сияющий Костя:

— Владимир Семенович, держите… 25 золотников платины. Взял в долг. Миша Кондаков у некоего Сергеева достал. Собирайтесь. Надо Мишу арестовать. Незаметно. Чтобы никто не видел. Он меня ждет в укромном местечке.

Корсаков по-солдатски споро оделся, выпил остаток вчерашнего чая, принесенного Иваном, проверил наган.

Миша не оказал сопротивления, гак удивился, когда узнал, что давний скупщик платины Костя оказался чекистом. Его увели…

— А теперь айда к Мишиной хозяйке. Я у нее ночевал. Туда уже среди ночи один субчик заявился. Скоро снова пожалует, — потянул азартно Костя Корсакова.

Мишина хозяйка, пышнотелая бабенка, встретила кокетливой улыбкой, обнажив широкую щель между кривыми верхними зубами:

— А вас ждут.

Корсаков насторожился. А Костя беспечно спросил:

— Кто? Сродственник мой или седьмая вода на киселе?

— Да, грит, знакомец ваш. — Хозяйка пригласила их в Мишину комнату: — Сами посмотрите.

За столом сидел мужик лет под шестьдесят, а то и более; с редкими сединами, еще крепкий, даже могутный. Увидев с Костей незнакомого человека, он обмер.

— Да ты не дрейфь, хозяин это мой. Василием зовут, — представил Корсакова Костя. — У него основная казна наша… А это Герасим Балаков, дядя Агапа Балакова. Тот ко мне ночью прискакал, приглашал к себе. Платины аж фунт обещал! Да я сказал, что мне с вами посоветоваться надо. Хозяин все же вы. Так чо, Герасим Иванович, по поручению племяша своего?..

— Да я… Это самое… — нерешительно и невразумительно начал Герасим, — к Агапу… зову… Это самое… Фунт привезли… Это самое… Ей-богу!

Костя с Корсаковым переглянулись.