Анатолий Томилин – Жизнь и судьба Федора Соймонова (страница 48)
Вскоре после Нового года последовало другое распоряжение: «...обретающихся сверх комплекту ... капитан-лейтенантов Петра Пушкина, Соймонова, Василья Мятлева ... выслать в Санкт-Петербург». Слава господу Богу, вздохнули отмеченные в указе, уж так-то Астрахань сия всем надокучила... Но... прибыл новый главный командир порта — контр-адмирал Синявин, знакомый Федору еще по плаваниям балтийским. И следом за ним — новый указ: «...отправить искусснаго офицера и велеть описать восточный берег Каспийскаго моря достовернее, и, возвращаясь назад, все то море оное объехать...» Кого было выбирать Синявину?..
Еще долгих два года бороздил он на разных судах опостылевшие мутные воды Каспия; вел гидрографические работы, пока не наступило время его отпуска. Федор решил использовать предоставленное время для приведения в порядок имущественных дел, а также для устройства личной жизни, о которой пока заботился он весьма недостаточно.
12
Многие современники Петра отмечали резкий спад жизненной активности императора в последние годы его жизни, после Персидского похода. По современным понятиям, он был еще далеко не стар. В 1722‑м разменял всего полсотни лет. Для государственного деятеля — самая пора расцвета мудрости. А между тем его руки все чаще опускались и взор потухал. Могучее тело становилось вялым. Государь впадал в меланхолию. «...Он был болен не только телом, но и душой, — пишет историк В. В. Мавродин. — Чувствовалась безмерная усталость. Все один и один. За всем следи, обо всем подумай, каждого проверь, а не проверишь — и лучший друг окажется казнокрадом, лихоимцем, себялюбцем... Окружающие видели в глазах царя усталость и столь чуждое ему раньше безразличие ко всему, а подчас и тоску. Петр испытывал неудовлетворенность всем сделанным, чувствовал собственное бессилие и невозможность завершить осуществление своих обширных замыслов».
Причины таких перемен исследовались не раз, и к сегодняшнему дню накопилось о том немало версий. Не претендуя на обобщение или на полное их изложение, я все же хотел бы напомнить читателю о некоторых, остающихся обычно в тени по незначительности причин, их вызывающих. Но кто знает, какой мотылек крылышком своим дает первый толчок мировому катаклизму.
Петр был болен давно и тяжко. С 1710 года ездит он на воды и страдает от болей в мочевом пузыре. Злые языки утверждали, что причина страданий царя в беспорядочной половой жизни. Действительно, кто только не побывал в его постели — от денщиков и фрейлин до деревенских девок во время частых отлучек на верфи. Как узнать, кто из них наградил царственного возлюбленного... Грешили на фрейлину Чернышеву. Но среди прописываемых царю лекарств нет ртути — главной панацеи тех лет от любострастной болезни, прозаически называемой в наши дни сифилисом.
В чрезвычайно интересной книге Евг. Анисимова «Время петровских реформ» приводится современный вывод врачей-специалистов Ленинградской военно-медицинской академии имени С. М. Кирова, изучивших материалы истории болезни императора. Медики считают, что Петр страдал, скорее, аденомой простаты, которая в своей заключительной стадии приводит к задержке мочеиспускания и развитию уремии. При этом большинство склоняется к тому, что это заболевание вполне могло быть следствием застарелой гонореи (в просторечии — триппера), но никак не сифилиса.
Царь вообще довольно много болел. В 1692 году окружающие даже ожидали его кончины. Но особенно страдания его обострились с 1722 года. И вот — осень 1724‑го — жестокая простуда, припадки. Едва оклемался — накричал на докторов. Схватился, поехал глядеть на строительство Ладожского канала, оттуда на Олонецкие железоделательные заводы. Возвращаясь морем, у Лахты увидел севший на мель бот с солдатами. Захлестываемые волнами, не умеющие плавать люди потеряли всякую надежду. Велел остановиться. Подошел на шлюпке. Видя бестолковость и растерянность матросов, сам спрыгнул в воду и по пояс в холодных волнах принялся сам спасать... Разумеется, даром это пройти не могло.
Дома сильный жар свалил его в постель. Начался бред, а за ним и нестерпимые боли обострившегося хронического недуга. «От жгучей боли крики и стоны его раздавались по всему дворцу», — пишет в своих «Записках» придворный голштинского герцога Г. Ф. Бассевич. «Из меня познайте, како бедное животное есть человек...» — жалуется царь ближним в минуты просветления. Он — император, самодержец, человек железного характера — ищет сочувствия у окружающих, у Екатерины. Впрочем, — у Екатерины ли?..
Этой же осенью кто-то из доброхотов донес, что супруга императора слишком часто встречается с камергером Виллимом Монсом, притом — наедине... Он поручает сестре Монса Матрене Балк, обер-гофмейстерине, проследить. И та доложила о полном благополучии. Но, как на грех, по привычке он решает сам перепроверить ситуацию. И потому 8 ноября, неожиданно прервав намеченную поездку в Шлиссельбург, возвращается домой в неурочное время. И в Италианском дворце на Фонтанке получил ненужные ему доказательства...
Это был страшный удар. Главный командир Кронштадтского порта вице-адмирал Никита Петрович Вильбоа, происходивший из безродных французов, вывезенный некогда царем из Голландии и определенный им же в морскую службу, писал о состоянии Петра в тот день, апеллируя к рассказам фрейлин: «Он имел вид такой ужасной, такой угрожающий, такой вне себя, что все, увидев его, были охвачены страхом. Он был бледен, как смерть. Блуждающие глаза его сверкали. Его лицо и все тело, казалось, были в конвульсиях. Он раз двадцать вынул и спрятал свой охотничий нож, который носил обычно у пояса... Эта немая сцена длилась около получаса, и все это время он лишь тяжело дышал, стучал ногами и кулаками, бросал на пол свою шляпу и все, что попадалось под руку. Наконец уходя, он хлопнул дверью с такою силою, что разбил ея...»
Кто такой Виллим Монс, брат его первой любовницы-фаворитки, дочери виноторговца Иоганна Монса из Немецкой слободы? Родился Виллим в 1688 году и двадцати лет поступил в армию. Участвовал в битвах под Лесным и Полтавой. Ловкостью и расторопностью, будучи в адъютантах у генерала Боура, обратил на себя внимание царя. Не исключено, что не обошлось сие и без споспешествования сестрицы. Так или иначе, но в 1711 году Виллим Монс — личный адъютант Петра, а пять лет спустя определен камер-юнкером ко двору Екатерины, где заведует ее вотчинной канцелярией. Этот пост выдвигает Монса в число весьма влиятельных людей. Перед ним заискивают, ему льстят, несут подарки...
По свидетельствам современников, камер-юнкер был чрезвычайно красив, ласков с женщинами. Екатерина оказывает ему знаки особого внимания. А затем по двору начинают распространяться слухи и о скандальной связи. Скоро о ней знают при дворе все, кроме Петра. Император слишком занят. Привык полагаться на жену. Любит ее. Короновал. Во дни болезни и мрачной меланхолии готовился отдать царство в ее руки, хотя вряд ли питал хоть малейшие иллюзии относительно деловых качеств супруги. Но «кому вышеписанное насаждение оставить»?.. Сын Алексей — враг преобразований, по его отцову указу удавлен в Трубецком раскате Петропавловской крепости. Другой сын, «Шишечка», Петруша, рожденный от Екатерины, чаемый наследник, год спустя умирает малолетним, проболев совсем немного. Остаются две дочери — Анна и Елисавета... Но что они — девки... Лучше уж Екатерина. И вот...
В тот же день вечером Виллим Монс арестован по обвинению во взяточничестве. Наряженное следствие скоро вызнало, что и Меншиков дарил камергера конем в полном уборе, а князь Василий Долгорукий парчою на кафтан верхний. Царица Прасковья Федоровна — доходами со своих псковских деревень... «Дала я Монцу деревню для того, што все в нем искали, штоб добр...» На этом показания ее прерываются. Так же, впрочем, как и все остальные. Вообще, если дела о взятках были в те поры обычны и тянулись годами, то в данном случае следствие произведено с быстротою необычайной. На шестой день Вышний суд приговорил арестованного к смертной казни. «Учинить по приговору», — начертал Петр конфирмацию. А через день утром к грубо сколоченному «амбону» на Троицкой площади подкатила закрытая карета. По мужнему повелению привезена к месту казни полюбовника преступная жена.
Так уже было, когда казнили стрельцов. Шакловитому и согласникам его головы рубили перед окнами царевны Софьи...
И когда топор палача с хряском вошел в красивую белую шею бывшего камергера, лошади рванули с места, увозя лишившуюся чувств женщину прочь... Но и этого показалось мало. Император велел отдать голову Монса в Кунсткамеру и там положить в спирт для сохранности. Бог знает для чего сие ему понадобилось. Впрочем, и это был уже не первый экспонат подобного рода. В соседней склянице находилась голова бывшей метрессы царя фрейлины Гамильтон, удавившей дите, родившееся у нее от многих приключений. Говорили, что обе головы долгое время сохранялись в подземелье Академии наук, пока Екатерина Вторая не полюбопытствовала — что за экспонаты требуют толико много спирту? Головы принесли во дворец, и все придворные дивились их прекрасной сохранности. Однако после осмотра императрица велела их зарыть...