Анатолий Спесивцев – Есаул из будущего. Казачий Потоп (страница 1)
Анатолий Спесивцев
Есаул из будущего. Казачий Потоп
Пролог
Выходец из ХХI века назвал бы это помещение без окон кладовкой, причем кладовкой запущенной и дурно обставленной. Побелка на стенах давно скрылась под толстым слоем пыли, вдоль них стояли, кое-где в два ряда, большие сундуки. Впрочем, на полу и сундуках пыли не наблюдалось, как и были видны мазки метлой – для снятия паутины – на стенах и потолке. И не очень внимательный человек заметил бы следы спешной уборки.
Диссонансным пятном выглядело в этой обстановке украшенное резьбой кресло с обитыми дорогим фламандским сукном сиденьем и спинкой. Его явно недавно всунули между рядами сундуков. И уж совсем не место здесь было в этом кресле сидевшему – с резко очерченным лицом, властным взглядом, в расстегнутой соболиной шубе, черном атласном кафтане, черных же шароварах из иноземного сукна и черных сапожках. Его высокая боярская шапка лежала на одном из сундуков. Обычно бояре одеваются куда более ярко, но в дни траура по умершему сыну государя рядиться в яркую одежду приближенным царя было немыслимо. А именно к Михаилу Федоровичу Романову и направлялся боярин, князь, глава Иноземного и Стрелецкого приказов и прочая, прочая, прочая Иван Борисович Черкасский. В Посольский приказ вельможа заглянул по пути, выкроив в своем напряженном графике для этого время.
Естественно, такого важного человека встретил глава приказа, думский подьячий Федор Федорович Лихачев. После полагающихся церемоний он проводил боярина к выделенному для беседы помещению – кладовке, где хранились документы приказа. Более подходящей комнаты – из-за тесноты – для беседы без посторонних ушей не нашлось. В большом П-образном здании приказов сновали сотни, если не тысячи, подьячих, выгонишь их на время из помещения, где работают, – половина разбежится по кабакам. Совсем не случайно дьяки некоторых нерадивых подьячих к столам иногда привязывали, рабочий день в приказах был ненормированным, часто приходилось писать до глубокой ночи. Один английский путешественник, попав в это здание и увидев тогдашнее делопроизводство, пришел в восторг пополам с ужасом, решив, что бумагой, там использованной, можно накрыть пол-России. Наивный бритт – размеров нашего отечества он не учел. Представив князю исполнителя его поручения подьячего Василия, сына Иванова, Лихачев поспешил откланяться.
В непривычно ярком свете керосиновой лампы (хоть и освятил удивительный осветительный прибор священник, а не в одну голову закрадывалась мысль, что не от Бога она, а от Врага рода человеческого) можно было хорошо рассмотреть и седину в ухоженной бороде, и морщины на высоком челе князя. Так же, как и его собеседника, немолодого, полного, одетого куда более скромно.
В комнате оставалось место поставить табурет или скамеечку, но подьячий Василий Иванов, разумеется, стоял, показывая этим уважение вельможе.
– Что-то мне начинает казаться, что ты, Васька, должного усердия не проявляешь. Ин когда я тебе поручил разнюхать все о колдунах черкасских?
Грозное начало насторожило, но не испугало одного из высших представителей крапивного семени:
– В октябре месяце, батюшка боярин-князь. Почитай, в первый же день, как в Стрелецкий приказ возвернулись.
– А ныне какой месяц на дворе?
– Генварь, батюшка боярин-князь.
– Ну?! Где твой доклад, почему не вижу? Неужто совсем страх божий потерял?
Василий показательно зажмурился, услышав такое предположение из уст боярина – гнев лучшего друга царя мог обернуться очень крупными, если не фатальными, неприятностями. Черкасский возглавлял сразу несколько приказов, заседал в боярской думе, имел и другие государственные должности.
Боярин же, уставившись на подчиненного, молчал. И безмолвие это ничего хорошего Иванову не обещало, что подьячий немедленно понял.
– Как можно, милостивый боярин-князь, Иван Борисович?! Как можно?! Как услыхал приказ от Федора Федоровича, так сразу и кинулся исполнять!
– И где же он? Почему не вижу?! – грозно насупил черные, несмотря на возраст, брови князь Черкасский.
– Не извольте беспокоиться, вчерне давно готов.
– Почему – вчерне? Неужто лень одолела переписать набело?
– Никак нет, не лень. Доносов про колдунов уж очень много собралось. Да и… – Василий замялся, – не могу разобраться, где там правда, а где брехня.
– Ну, давай вместе разбираться. Где у тебя черновик?
– Сей момент представлю! – Подьячий вскочил, подбежал, на ходу снимая с пояса связку ключей, к обитому железными полосами сундуку, сноровисто открыл большой амбарный замок, висевший на толстых петлях, и достал одну за другой две перевязанные толстыми шнурами кипы разновеликих и разноцветных листов бумаги. Одну ладони в полторы толщиной, другую – в пальца четыре. Осторожно прихлопнув крышку сундука, Иванов подошел к боярину и с заметным удовлетворением в голосе произнес: – Вот! – протягивая ему обе кипы.
Грозный воевода невольно показал растерянность, объем собранного по его же поручению материала поражал. К тому же не было у боярина времени и условий на усвоение. Сидел он в удобном высоком кресле, вольготно в нем расположившись, разведя пошире полы соболиной шубы с царского плеча. Работать с документами, да еще в таком количестве, он не был готов ни морально, ни физически – стола рядом для их раскладывания не наблюдалось, лампа стояла в стороне и невысоко.
– Что, «вот»?
– Сказка о казацких колдунах, именуемых характерниками.
Князь перевел несколько ошарашенный взгляд с кипы на кипу, потом обратно и, уже взъяриваясь, на подьячего:
– Шутить удумал?! Это ж сколько мне все читать придется? Неделю?! Да еще начерно, будто куриной лапой накарябанные.
– Не извольте беспокоиться! Могу и сам пересказать, своими словами, главное.
Черкасский еще раз сверкнул глазами и, успокаиваясь, кивнул:
– Говори.
Иванов пристроил документы на лавку у стены и, почтительно склонившись, начал доклад:
– Все дознатчики согласны, что характерники эти на Руси издревле известны и от других колдунов отличие имеют.
– С нечистью дело они имеют? Душу бесам, – оба собеседника перекрестились, при этом на руке боярина блеснул алым светом отполированный лал, – продают?
Василий замялся, выпрямился во весь рост и полез чесать затылок. Затем, спохватившись, опять склонился перед вельможей:
– Здесь, боярин-князь Иван Борисович, кратко и не ответишь…
– Почему?
– Дык, кто ж их знает, колдунов проклятых, как они с чертями, – собеседники опять синхронно, будто тренировались, перекрестились, – дела ведут?! Это ж не на людях деется!
– Значит, ведут они дела с нечистой силой? А раз ведут, то и душу…
– Вот насчет души-то… есть сомнения. Однако… скорее всего, не продают.
– Как это?! С нечистой силой знаются, а душу чистой сохраняют? Да не может этого быть!
– Прости, боярин-князь, за что купил, за то и продаю. Если верить вот этим скаскам, то именно так – с нечистью знаются, однако душу Врагу рода человеческого не продают. Даже наоборот…
– Чего наоборот? – Явно изумленный последней фразой, Черкасский вздел вверх брови и вытаращил глаза. – Сами, что ли, у сатанинских слуг души покупают? Так нету у них душ!
На этот раз перекрестились вразнобой, сначала подьячий, потом, с секундной задержкой, пораженный боярин.
– Нет, Иван Борисович, – аж замотал головой Иванов. – Они, колдуны, якобы нечистых в ловушки ловят и заставляют силой свою волю выполнять. Кто что измыслит.
– Господи, да они что, почти всемогущи?!
– Нет, боярин-князь, никак не всемогущи. Видно, Господь ограничение какое-то наложил. Судя по рассказам, черт, – синхронное наложение на себя крестного знамения, – может выполнить одно какое-то желание.
– Хм… А почему считаешь, что не продают? За то самое желание.
– Кто из них до старости доживает, тот по обычаю в монастырь уходит. А с проданной душой… что толку грехи замаливать?
– Это да… хотя… милосердие Господне…
– Неисповедимы пути Господни! Только у них же и без продажи души грехов, как блох на цепном кобеле. Жисть ведут ох какую неправедную, разбоем и душегубством занимаются…
– Ладно, оставим их грехи на их совести. А чего ты сии доносы в две кипы завязал? Одну, что ли, лжой набитую, другую скасками, более похожими на правду?
– Нет, боярин-князь Иван Борисович. Вот эта, потолще, скаски о колдунах вообще, колдунах прежних лет и сомнительных колдунах…
– Постой, каких таких сомнительных?
– Да с этими характерниками, – подьячий махнул в сторону рукой, – непонятно даже, сколько их и кто колдун настоящий, а про кого просто дурные бабы слухи распустили.
– Погоди, как это, «непонятно»? Неужто ни про кого точно не известно, что он колдун?
– Как не быть, есть такие. С десяток, может, с дюжину. Еще про стольких же молва идет, только, кажется мне, напрасная. Да… а во вторую кипу я связал доносы о трех характерниках, которые, как мне показалось, и заварили нынешние дела. Так круто, что уж и некоторым природным государям тошно стало…
– А противу нашего государя, царя и великого князя Михайла Федоровича, всея великая России самодержца, они не злоумышляют? Козни против него не строят? Извести его злым колдовством не желают?
– Супротив нашего государя, царя и великого князя Михайла Федоровича, всея великая России самодержца, насколько мне ведомо, характерники не злоумышляют. А наоборот, ему всяческого здоровья и великих побед желают, дорогие подарки шлют. Иконы древние, мощи святых, почитаемых во всем христианском мире, из Царьграда, от богопротивных агарян спасенные, книги церковные, старинные. Есть у меня донос, что по указке некого Аркашки, Москалем-чародеем именуемого, в Москву их прислали. Ежели он Врагу рода человеческого служил бы, разве тако могло случиться?