Анатолий Спесивцев – «Черный археолог» из будущего. Дикое Поле (страница 13)

Наркотиков, полностью снимающих боль, характерник Аркадию больше не давал.

– Нельзя! Душу потеряешь. Сейчас заварю травок, заснешь от них как миленький. И вреда душе не будет.

И правда заснул. Не сразу, конечно, поворочавшись и помучавшись немного, но заснул. Спал, кстати, как убитый. Сны если и видел, то забыл.

Если уж не везет…

После таких передряг, которые выпали за последние двое суток на голову Аркадия, спать можно долго. Сутки, а то и больше. Если дадут. Ивану было жалко Аркадия, назвавшего себя несколько раз попаданцем, но табор на этом месте оставаться вторые сутки не мог. Пришлось будить. Кому другому это было бы не так уж легко, человек в таком состоянии способен спать и под холодным дождем, и под гремящими тулумбасами. Но характерник он или так себе, казачонок негодящий? Разбудил, причем без всяких тулумбасов.

Поднял стонущего, лепечущего непонятно что иновременника и осмотрел ссадины и ушибы. Слава Богу, они все дружно начали подживать. Не напрасно больше половины времени при выучке характерника уходит на изучение лекарского дела. Подействовали его зелья с присыпками и на необычного больного.

«Вот чертовщина какая! Кто бы мог подумать, что придется опекать человека из другого времени? И как это возможно провалиться не в емкость с дерьмом, а в прошлое? Впрочем, судя по виду Аркадия, выгребная яма куда предпочтительней, чем дыра во времени».

Тащить попаданца к куренному костру и в этот раз не стал. Кликнул новоиспеченного джуру – старые-то разосланы с невероятной вестью, чтоб поесть принес из куренного казанка, и, обождав, пока Аркадий сбегает по утренним делам, попытался расспросить его о событиях ближайшего будущего подробнее. Нормального разговора, к его великому сожалению, не получилось. Аркадий выглядел разбуженным, но не проснувшимся. То и дело кривился, охал, жаловался на боль, недостаточность сна и отсутствие кофе. Единственным связным сообщением, на которое он сподобился, был рассказ об этом самом кофе, который якобы уже вовсю пьют турки. Да легенда об открытии кофе людьми (монахи, козы…). Васюринский о таком напитке знал, но сам его не употреблял и, соответственно, с собой не имел.

У куренного атамана в походе хватает забот, даже если у него есть хорошие помощники. Не успели Иван с Аркадием позавтракать, как прибежал Панько Малачарка:

– Батько, Степана Здоровило поймали на краже! Он Впрысядкову саблю присвоил да спрятал!

Пришлось бросать еду и бежать для прояснения дела, надеясь, что Панько ошибся. Молодой Степан, крестник Иванов, прозванный Здоровилом за стройность и отсутствие рельефной мускулатуры, был сыном старого друга Ивана, Степана Полууса. И отец молодого казака, и, в свое время, его дед погибли на кольях в Константинополе, но казацкой славы не посрамили. Пощады не просили, на турок с высоты кольев плевали. Иван взял молодого казака под свою опеку, надеясь, что из него вырастет не менее славный защитник православной веры и народа русского, чем его дед и отец. И тут такое!

Надежда на ошибочность сообщения Панька не оправдалась. Степан, оказавшийся невдалеке от места задержания грешивших противоестественным образом казаков, позарился на булатную саблю Впрысядки, снятую с убитого им турецкого аги. Воспользовавшись замятней, что случилась во время задержания, Степан потихоньку поднял с земли сорванную с казачьего пояса саблю и, сунув ее под жупан, удалился. Воистину бес попутал, потому как для казака воровство у своих – точно смертный грех. В смысле, ведущий к скорой смерти нечистого на руку. К крысятничеству казаки относились отрицательно. Проявляя это отношение в самой что ни на есть категоричной форме.

Бог знает, на что рассчитывал Степан. Пусть никто сабли попавшегося на таком стыдном деле казака не хватился, но ведь сам Степан не в отшельническом ските обретался. Да и, дурачок, прикрепив саблю, обмотав ее запасными штанами, к своему вьюку, он не выдержал соблазна и прилез ночью полюбоваться ею. На чем и был пойман. В казачьем лагере, пусть вроде бы спящем поголовно, всегда найдутся зоркие и внимательные глаза. А застуканный на горячем, с ворованной саблей в руках, Степан так растерялся, что сразу во всем признался, подписав себе смертный приговор.

Расстроенный донельзя Иван провел следствие с подъесаулом, сопровождавшим отряд, попутно проясняя отношение казаков (ох как оно бывает изменчиво…) к воришке. И немного успокоился. Большинство вокруг сочувствовало Степану, жалело мальчишку. Иван походя подбросил идейку, что во всем виноват греховодник Впрысядку (прости, Охрим, ведь тебя все равно не спасти), молодой Степан поддался соблазну воровства из-за содомита.

«Дай Бог, удастся крестника от позорной смерти сохранить! Боже, помоги в добром деле! Дева Мария, смилуйся! Заступись перед Сыном за одного из верных слуг».

Пришлось казакам немного задержаться на месте ночевки, пока Степан, испуганный, бледный, как известная особа с косой, то и дело пытающийся блевать, хотя желудок был у него пуст давным-давно, сажал на кол двух несчастных казаков. Не помоги ему сам Впрысядка, дело затянулось бы надолго. Младший из казнимых не выдержал и расплакался, хотя помилования просить не стал. Наверное, понимал, что не будет прощения. Охрим держался мужественно, с лаской уговаривал потерпеть боль: – Уже недолго осталось терпеть! – своего несчастного любовника, попросил прощения у братьев-казаков. Чем вызвал одобрительный гул в толпе. Участи, впрочем, им это не облегчило. Да и не добивался Охрим облегчения, на кол, фактически, сам взгромоздился, от Степана толку мало было.

Явная слабость, проявленная крестником, вызвала весьма неодобрительные выклики в толпе; слабаков казаки не уважали. Это сильно встревожило Ивана. Своим «не казацким» поведением Степан здорово осложнил для крестного возможность своего спасения.

«Эх! Не в батьку ты удался, не в батьку. Забаловали чертовы бабы тебя в детстве. Не хватило, видно, при мужании отцовского присмотра. Ох и трудно теперь будет спасти твою шею от веревки. Да ради отца твоего попробую. Эх, Охрим, Охрим, подвел ты и меня, и дурака этого. Ну что тебе стоило до прибытия в Монастырский городок потерпеть? Там бы вышел из войска, приписался к какой-нибудь станице и грешил себе в удовольствие».

Думы думами, а за Аркадием, подошедшим в начале казни, Иван тоже не забывал поглядывать. Попаданец, так теперь и Иван про себя стал его называть, держался хорошо. Побледнел, правда, но глаза от страшной картины не прятал, никаких признаков тошноты, как бывает у новичков при виде проливаемой человеческой крови, заметно у него не было. Не врал, значит, приходилось ему воевать и убивать. Что очень хорошо, легче к запорожским нравам будет привыкать.

«Хорошо, что не слабак, – Иван с досадой посмотрел на крестника, – со слабаком трудно серьезные дела делать. А если правда, что он успел понарассказывать, дела предстоят очень серьезные. Интересно, когда братья-характерники нас догнать успеют? Недалеко мы, вроде бы, от Днепра отошли, не должны задерживаться».

Мешкать возле казненных казаки не стали. Пока большинство глазели на казнь, меньшинство споро подготовили все к перевозке, свернув лагерь. Оставив двух насаженных на кол умирать, Иван, отъезжая, слышал, как Охрим пытался утешать собрата по несчастью, не замечая, что тот уже потерял сознание. В толпе раздался ропот против излишней жестокости, и наказной гетман, чуткий к веяниям толпы, приказал своему джуре добить казненных. Такое действо можно было расценивать как оказание услуги товарищу, а не палачество.

«Страшна бесовская сила, ох велика и опасна! Такого доброго казака проклятый бес сумел соблазнить! Теперь даже в церкви за спасение его пропащей души свечу ставить бесполезно. Пропал казак, пропала его душенька. Эх! Прибудем к донцам, поставлю все-таки самую большую свечу за спасение его души и закажу молебны на год. Может быть, прав Аркадий, и зачтутся Охриму ТАМ заслуги в борьбе с гонителями православной веры? Уж бусурманской кровушки он пролил немало».

Настроение, само собой, у Ивана упало ниже некуда. Войско лишилось доброго казака, может, даже двух – кто его знает, что из молодого содомита выросло бы. Его крестник был ему почти так же дорог, считай, родной, а тут и страшное обвинение, и недостойное поведение.

«И Пилип, чертов вылупок, просил же его, ограничься повешением, так нет, уперся как баран: – Полагается кол, старики говорят, полагается кол».

Иван скривился, вспомнив ненавистную морду личного врага.

«Полагается то, что походный гетман решит. Правда, потом ему ответ за все свои решения держать, но уж за повешение вместо посажения на кол никто через полгода ему бы пенять не стал. Да и года два назад за то же преступление в самой Сечи казаков повесили. Ни одна собака о колах не тявкнула. Назло мне так поступил. Доиграется он со своим гонором, думает, если его часть старшины поддерживает, то ему можно и на характерников плевать? Напрасно он так думает. Не поленюсь приложить силы и умения свои, чтобы он поскорее убедился в этом».

«Про волка разговор, а он тут как тут». К ехавшим во главе Васюринского куреня Ивану и Аркадию подъехал походный гетман Пилип Матьяш. Разодетый, будто не в боевой поход собрался, а на переговоры с гоноровой шляхтой. В синей шелковой рубахе под расстегнутыми красным бархатным кафтаном и зеленым жупаном доброго сукна. В шелковых же коричневых шароварах и красных сафьяновых сапогах. Куда там петуху или павлину! На его боку сверкал каменьями эфес дорогой сабли.