Анатолий Спесивцев – Атаман из будущего. Огнем и мечом (страница 41)

– Для нечисти любые неосвященные двери не преграда. А вот когда придут нас менять армяне, то будут сильно удивлены отсутствием стражи на стене и закрытыми дверями на ней. Тогда нам и без… потусторонних сил плохо будет. За оставление поста во время войны и повесить могут.

Армянские купцы в городе жили уже сотни лет. Вся восточная торговля контролировалась именно ими. Дело это было очень прибыльным и чрезвычайно опасным, караваны находились в пути годы, и прибытие каждого было настоящим праздником для львовян. Восемнадцать лет назад армяне стали униатами и от казаков ничего хорошего ждать не могли, как и швабы-католики. Этим утром, придя менять стражу в башне, армяне были весьма удивлены пришибленным и испуганным видом обычно шумных и энергичных кузнецов. Не звучали, вопреки обыкновению, шутки, никто не пытался всучить сменщикам, якобы по дешевке, что-то смертоубийственное… Бледными тенями швабы соскользнули в город и растворились в его узких улочках. По закону всемирной подлости именно сменщики на месте происшествия и узнали все одними из последних, когда в башню явился католический ксендз с причетом, освящать помещение.

После прихода смены все бегом ломанулись в город. Хофмайер прямиком к бургомистру, а его подчиненные – по домам. Уже к обеду весь город не просто знал о случившемся, а гудел, как большой колокол в пасхальный перезвон. Правда, слово «знал» для описания ситуации подходит не очень хорошо. Скорее – совсем не подходит, потому как «знали» львовяне весьма различающиеся версии случившегося. Причем настолько различающиеся, что совместить их никак было нельзя. Что не мешало не только известным любовью к сплетня кумушкам, но и почтенным бюргерам и благородным шляхтичам подряд пересказывать эти самые не стыкующиеся друг с другом варианты произошедшего ночью события.

Новости жгли узнавших их, как горячие угли, казалось, не расскажешь другому – спалят изнутри. В связи с отсутствием каких-либо средств связи приходилось людям выходить на улицы и идти или ехать к тем, с кем хотелось поделиться невероятными известиями. И очень часто львовяне в этот день знакомых дома не заставали, те сами ушли делиться узнанным.

В рассказах нечисть размножалась с пугающей скоростью. О ее появлении уже не в одной башне, а во многих, если не во всех, говорили, как о безусловной правде. Кто-то вспомнил вой собаки (собаки ли?) на кладбище, кто-то пророчества местного юродивого… Обреченность бургомистра и всего магистрата на вечные муки в геенне огненной доносилась, как неоспоримая истина. Уровень испуга и взвинченности горожан быстро достиг взрывоопасной черты. Люди стали искать, на ком бы выместить свои отрицательные эмоции.

Удачным день оказался для казацких снайперов. Засев вокруг города в разнообразных укрытиях от дождя, они выцеливали на стенах неосторожных. Обычно таких было немного, воины и ополченцы города Льва быстро осознали опасность, угрожавшую от запорожских стрелков. Но в этот день на стены почему-то полезли попы с причетом. Увы, верующие в Бога сечевики не видели греха в убийстве человека в рясе. Расстались с жизнью или получили смертельные раны пять священнослужителей (три ксендза, униатский и православный попы) и несколько их помощников. Попытка освятить немедленно не только основания, но и верх стен провалилась.

Меткость казаков больно аукнулась православным львовянам. В нескольких католических храмах прихожане, собравшись в толпу, шли громить православные кварталы, не без основания подозревая их жителей в симпатиях к бунтовщикам. И власти вмешиваться в это безобразие не спешили, давая возможность испуганным и озлобленным людям выместить свои эмоции на ненадежных горожанах. Несколько десятков человек погибли, многие были жестоко избиты, немалое число женщин и девушек пытались подавать в суд, требуя наказать насильников. Без толку, естественно, православных религиозная терпимость Речи Посполитой не касалась.

В таких городах, как Львов, бургомистрами дураки редко становились. Сделал выводы из произошедшего и Ян Алембек. Рассказ Хофмайера, донесения стражников и городских чиновников убедили его, что затягивание осады может стоить ему не должности, а жизни. Уж лучше выгрести всю львовскую казну и хорошенько потрясти местных богатеев, но убрать от города бунтовщиков. Если проклятые запорожские колдуны нашлют на стражу нечисть, люди могут и не выстоять. Деньги еще можно нажить, а жизнь Господь человеку дает один раз.

Осаждающим приходилось пока терпеть куда большие трудности. Холод и сырость стали косить их ряды не хуже вражеской картечи. Не хватало теплой одежды, появились проблемы с доставкой продовольствия и корма для скота. Из-за постоянно моросящего дождя резко ухудшилась санитарно-гигиеническая обстановка, тащиться для оправки куда-то на край лагеря под льющейся с неба водой, да если тебя морозит… Богдан ломал голову, как выбить из горожан выкуп за прекращение осады?

Поэтому произошедшее стало для него очень приятной, но несколько загадочной неожиданностью. Вскоре после обеда к Хмельницкому явилась представительная делегация. Разыгрывать из себя сильно занятого человека он не стал, хотя дел, причем требующих срочного решения, у него было очень много. Гетман сразу обратил внимание на перевозбужденный, если не испуганный, вид ее членов. Некоторых он знал лично, уж что-что, а сохранять видимость спокойствия они точно умели.

«Да что там случилось? Все дергаются, будто черта увидали. Впрочем, у меня вчера слегло более сотни человек, если дело дальше так пойдет – не с кем осаду держать будет. Надо договариваться».

Делегаты тянуть кота за хвост не стали. Сразу предложили огромный выкуп за снятие осады. Богдан и сам к этому вел, да и запросить собирался меньше, но раз предлагают деньги, почему бы не потребовать вдвое больше? К его превеликому удивлению, немного поторговавшись, делегаты согласились с запрошенной им несусветной, как он сам считал, суммой. Решив, что от добра добра не ищут, согласился, уже жалея, что не запросил втрое.

Заключив договор и отдав приказ о начале подготовки к отступлению на восток, Богдан задумался над произошедшим:

«С чего это они как наскипидаренные мира просить прибежали? Запасы продовольствия у них еще есть, стены крепки, больных в городе, как подсылы и перебежчики показывают, много меньше, чем у нас. С чего эта паника? Кто их испугал?»

Долго не мог придумать ничего путного, решил развеяться, приказал явиться к нему Срачкоробу, тот вроде бы собирался пошалить, скучать объектам его шуток еще никогда не приходилось. Уже отправив посланца, подумал: «Уж не его ли шуточка до усирачки львовян испугала? Хм… а ведь возможный вариант. Они не первые в таком качестве будут».

Явившийся по приказу Юхим выглядел довольным, как кот, выхлебавший у соседей крынку сметаны. Можно сказать – лучился блаженством. Знаменитый шкодник с видимым удовольствием рассказал о своей проказе:

– …мне Аркадий подсказал. Давно хотел так пошутить, да условий подходящих не было. И глаза светящимися никак черепу сделать не удавалось. А тут Свитка мне и посоветовал, как светящуюся гнилушку на короткое время яркой сделать.

– Постой, если глаза светящиеся, как же ты сам сквозь эти гнилушки видел? – Богдан начал понимать причину испуга городской верхушки. Добавка к огромному казацкому войску нечистой силы делала положение горожан особенно уязвимым. Не случайно их попы святить стены бросились.

– Не-е, батько, гнилушки у меня в фальшивых глазницах были, на лбу. Вокруг все подсвечивали, а мне глаза не слепили. Ну и кости нарисованные белой краской на… одежде такой обтягивающей, Аркадий ее трико называл. Специально мне эту одежку под цвет камня львовских стен выкрасили, а нарисованные кости тоже гнилушей немного подмазал, чтоб виднее были.

– И не побоялся, что стража тебя на куски порвет, если разоблачит?

– Ха! Разоблачит! Соображалка у них для этого негодная.

– Ну ты и, как твой друг говорит, отморозок. Очнись там хоть один человек, не быть тебе живым.

– А!.. – махнул рукой Юхим. – Один раз живем, так уж лучше прожить эту жизнь весело.

Выбор

Черное море, баштарда «Гетман Сагайдачный», конец октября 1638 года от Р. Х

Тяжелыми выдались для Ивана лето и первая половина осени этого года. Да – победными, да – очень прибыльными, да – радостными. Но трудными и выматывающими, даже если не обращать внимания на опасности. Однако если угрозу своей жизни он мог игнорировать, то нехватка сил на привычное бытие тревожила с каждым днем все больше и больше. Только он сам да Господь знали, чего ему стоила кампания по очистке черноморских берегов от османской нечисти.

По утрам приходилось мысленно раздваиваться. Один воображаемый Васюринский стягивал не желающее просыпаться, тяжелое – будто свинцовое – тело с постели, другой спихивал его с кровати, старательно награждая тумаками и подсрачниками. Хорошо хоть воображаемыми, иначе задница давно в сплошной синяк превратилась бы. Хотелось – как тому Вию из рассказа Аркадия – попросить, чтобы кто-нибудь поднял веки, потому как сами они, несмотря на приказы хозяина, открываться отказывались. И так почти каждое утро.

Все чаще и сильнее стали ныть старые раны, а их у него было немало, порой тяжкого труда стоило заснуть, при том, что вымотан был до предела. Начавшая побаливать после контузии лет десять назад голова теперь, если не каждый второй, то каждый третий день точно, будто невидимому палачу попадалась. Очень старательному и знающему дело. Непонятно, правда, кому и в чем надо было признаваться для избавления от этих мук.