Анатолий Сорокин – Океан. Выпуск 1 (страница 84)

— Большой разницы между ними нет. — На этой фразе его благодушное настроение неожиданно изменилось. Без всякого перехода вдруг сухо: — У вас будут еще вопросы?

Мне оставалось только поблагодарить за гостеприимство.

Помню, я вышел на улицу и долго не мог успокоиться. Странно и дико звучали слова о порте, поставленном на мертвый якорь.

Я думал о Грютвикене, а в голове все бродила шальная мысль послать миллиардеру посылку с сахаром. Когда Эллиот принес нам кофе, Салвесен открыл ящик стола и пинцетом достал оттуда четыре кусочка сахара, два себе и два на мою долю. Не больше и не меньше — два.

— Спасибо, мистер Салвесен, кофе я пью не сладкий, — сказал я, хотя люблю, конечно, сладкий.

Возможно, я преувеличиваю, но мне показалось, что миллиардер обрадовался. Во всяком случае, те кусочки сахара, которые предназначались мне, тут же были отправлены обратно в стол.

…Нельзя сказать, чтобы после встречи с Салвесеном я не мечтал побывать на Южной Георгии. Мне не верилось, что когда-нибудь я увижу Грютвикен своими глазами.

Обогнув два громадных айсберга и далеко выдавшийся в океан заснеженный каменистый мыс, корабль медленно вошел в зеркально гладкий залив. В глубине бухты, прижатые бортами друг к другу, стояли на вечном приколе неуклюжие посудины с высокими черными трубами — старые китобойцы. Отражаясь в воде, безжизненно-молчаливые, они словно множили свою неизбывную печаль.

Грустное зрелище — корабли на вечных якорях. Смотришь, и струится по сердцу смутная жалость. Всего лишь обглоданные волнами ржавые корабли, а чудятся бури, штормы, умирающий в небе гордый альбатрос…

За китобойцами, у черного подножия черной горы, жидко дымила черная электростанция. Слева от нее вдоль дощатого пирса тянулись такие же закопченные корпуса когда-то знаменитого жиротопного завода. Заколоченные окна, горы разбитых бочек, похожие на нефтяные цистерны черные баки, некогда служившие хранилищами китового жира.

В великой тишине тонули голоса людей, стук корабельных машин, шипение и плеск волны под форштевнем.

Неожиданно из-за мыса на правом берегу залива появились красные крыши поселка. Еще две-три минуты, и вот уже видны все домики. Десятка полтора строений, поднятых либо на каменные фундаменты, либо на деревянные сваи. Один дом двухэтажный — бывшая контора Салвесена. Все чистенькие, беленькие, как белый крест на холме за поселком — крест Шеклтона.

Кладбище, заброшенное футбольное поле, обнесенный рыбацкими сетями теннисный корт. В центре поселка — несколько радиомачт и похожий на минарет огромный флагшток с реющим английским флагом. Ближе к причалу, перед аккуратным дощатым коттеджем, — еще флаг, норвежский. Он поскромнее английского, и флагшток его пониже. На площадке около него в бинокль отчетливо видны старинный адмиралтейский якорь, два врытых в землю жиротопных котла и белая гарпунная пушка — символы норвежских китобоев.

Правее от поселка сбегает с гор к морю небольшая речушка. Там, на пригорке, одиноко белеет островерхая протестантская церковь.

По берегу и поселку словно пригоршнями рассыпаны стайки пингвинов и то там, то здесь валяются в маслянистой грязи коричнево-бурые туши морских слонов.

Я помнил «мертвый якорь» Салвесена и ожидал увидеть Грютвикен совсем безлюдным. Наше судно, однако, вышли встречать человек сорок. Как потом оказалось, это было все теперешнее население Южной Георгии. Более двух тысяч моряков и рабочих Салвесена отсюда давно уехали. Суда, портовые сооружения, завод — все, образно говоря, действительно на «мертвом якоре». Но вовсе не брошено на произвол судьбы.

Для присмотра за своим добром Салвесен в Грютвикене никого не оставил, но, покидая остров, приказал воздвигнуть на самом видном месте капитальную мачту для английского государственного флага. Расчетливый миллиардер рассудил правильно: построить какой угодно флагшток дешевле, чем охранять добро, которым, может быть, больше и не воспользуешься. Он сделал жест «бескорыстного патриота», и все заботы по охране Грютвикена правительству Англии пришлось взять на себя. Государственный флаг требует государственной опеки. С этой целью после ухода Салвесена в Грютвикен была направлена специальная администрация во главе с губернатором и штатом государственных служащих. Делать им тут нечего, поэтому все они, как, вероятно, и предполагал Салвесен, невольно превратились в сторожей его имущества. Отказаться от Южной Георгии Англия не может. Это было бы ущемлением национального престижа.

Глядя на англичан, свою администрацию прислали в Грютвикен и норвежцы. Китобойным промыслом у берегов Южной Георгии они тоже давно не занимаются. Международный контроль поставил их в слишком жесткие рамки. Раньше они добывали китов намного больше Салвесена, поэтому могли втридорога платить ему за аренду порта и завода, оплачивать все английские услуги по снабжению и ремонту судов и тем не менее получать солидную прибыль. Сейчас такой возможности у них нет. Но срок концессии, когда-то купленной у Салвесена, пока не истек. А вдруг настанут лучшие времена?

Чтобы хоть как-то оправдать существование на Южной Георгии двух государственных администраций, Англия и Норвегия создали в Грютвикене метеорологическую станцию, которая в свою очередь сделала необходимыми электростанцию и радиоцентр. Особой нужды в метеосводках Грютвикена нет. Такой же прогноз погоды на пятидесятые южные широты Атлантики дают метеорологические станции Фолклендских островов и Кергелена, но что еще придумаешь сегодня для Грютвикена? Все-таки какая-то деловая жизнь. Кроме государственных служащих, есть просто служащие и даже десяток рабочих. Уж очень нелепо выглядел бы губернатор, имеющий в подчинении только собственную канцелярию.

Нашим визитом в Грютвикене все были потрясены. Каким ветром, откуда, зачем? Иностранные корабли не появлялись тут уже лет пять. Раз в полгода приходит лишь судно из Англии и один корабль в году — из Норвегии.

Губернатор решил, что мы зашли к ним бункероваться, и, едва поднявшись на борт, начал извиняться:

— Простите, но запасы горючего у нас весьма ограничены. Мы сможем продать вам только небольшое количество продовольствия.

— Не беспокойтесь, сэр, — сказал наш капитан. — Бункером мы вполне обеспечены. Если позволите, нам хотелось бы немного побродить по твердой земле, мы давно не сходили на берег.

— О, пожалуйста! Сколько пожелаете, наши горы из чистого базальта.

Конечно же, я сразу поспешил к могилам Шеклтона. Я не оговорился — к могилам.

4 января 1922 года, направляясь на шхуне «Квэст» в очередную антарктическую экспедицию, Шеклтон по пути зашел в Грютвикен, чтобы повидать своих давнишних друзей. Несколько часов он гостил у Салвесена, пил вино и был очень весел. Вечером его проводили на шхуну. Поднимаясь на борт корабля, он обещал утром снова быть у Салвесена.

— Нам предстоят трезвые дни, и завтра я хочу как следует покутить, — сказал он на прощанье.

Никто не подозревал, что следующего дня Шеклтон не дождется. В половине четвертого утра он скончался от приступа грудной жабы. Сначала его похоронили на пустынном мысу за поселком. Экипаж «Квэста» выложил на могиле каменный холм и установил памятный крест. Потом Салвесену показалось, что пустынный мыс для могилы Шеклтона не подходит. Он всю жизнь был в окружении друзей; можно подумать, что после смерти его отвергли. И прах перенесли на общественное кладбище.

Вторая могила его из серого гранита. Врытый в землю тонкостенный каменный прямоугольник, внутри которого — инкрустация из морской гальки. У изголовья — массивный обелиск с выбитой на нем восьмиконечной звездой. О звезде были его последние слова. «С наступлением сумерек я увидел одинокую, поднимающуюся над заливом звезду, сверкающую, как драгоценный камень», — написал он в своем дневнике и лег спать, чтобы уже никогда не проснуться.

Я стоял у обелиска и с удивлением думал о причудах судьбы. Не ждал, не верил, а вот ведь привелось. Что ж, поклон тебе, Эрнст Шеклтон, отважный моряк и великий честолюбец! Мертвых не судят, а все же мне жаль, что здесь, на твоей могиле, я не могу назвать тебя другом…

К могиле прислонен сколоченный из нескольких досок деревянный щит. На нем расписываются те, кто приходит сюда с данью уважения. Я поставил и свою подпись. Он не понимал и не хотел понять, что такое коммунизм, но разве нас все понимают? Он жаждал славы, богатства, власти, но разве не таков мир, его породивший? Честолюбие толкало его на безумные авантюры, а доброе сердце и прекрасное чувство товарищества — на риск ради друзей. Много раз ему приходилось спасать попавших в беду полярников. Он шел по грани между жизнью и смертью, мерз, голодал, тяжко работал, но никогда не останавливался на полпути. Лишь пламя отваги, мужество и готовность к самопожертвованию могли заставить человека в зимние штормы пересечь на шлюпке огромное водное пространство от кромки материкового льда Антарктиды до острова Южная Георгия. Обмороженный, опухший от голода, больной цингой, он пришел в Грютвикен, чтобы сказать:

«Друзья, мой корабль погиб. Нам удалось высадиться на материковый лед, но люди скоро останутся без пищи. Я прошу помочь мне спасти их».

Повторить путь шлюпки китобойное судно не смогло. Тогда Шеклтон купил большой пароход, но цели опять не достиг. Не теряя времени, он поворачивает к Фолклендским островам и там покупает корабль, способный плавать во льдах.