Анатолий Сорокин – Океан. Выпуск 1 (страница 3)
Леонид Соболев
ЛЮБОВЬ К КОРАБЛЮ[1]
В сентябре 1922 года на рассвете я возвращался из штаба на корабль. «Комсомолец» (тогда еще «Океан») готовился к ответственному походу в южную часть Балтики, к Килю и Бельтам. Это был первый поход корабля красного флота к чужим берегам после гражданской войны, и мне, старшему штурману «Комсомольца», пришлось подолгу засиживаться в штабе над маршрутом этого похода, над английскими лоциями и картами.
Утро было свежее и ясное. Недвижно стояла в гавани вода, поблескивая радужными пятнами нефти и отражая стройные контуры безлюдных спящих кораблей. Дневной шум еще не заглушал птиц, и в густой зелени Петровского парка стоял веселый щебет и гомон. На повороте аллеи в рамке свежей листвы показался «Комсомолец», стоявший на той стороне гавани. Я невольно остановился.
Не скрою, что назначение на этот корабль явно невоенного типа, на учебное судно, транспорт с одной жалкой салютной пушчонкой, не совсем отвечало моим молодым мечтам. Я с грустью покинул «Крепкий», маленький миноносец. Его воинственный и задорный характер, его способность залезать в немыслимые дыры трудного Финского залива, его свойство мотаться на любой волне, показывая соседу до самого киля свое красное пузо, и все-таки стремительно вставать, низкий хищный его корпус, неоценимый в условиях ночной атаки, немногочисленность команды, с которой мы дружно сжились, устраивали меня несравненно больше. И первые дни я смотрел на «Комсомолец», как смотрят в вагоне на незнакомого спутника, с которым предстоит провести вместе долгие дни пути. Меня огорчало, что теперь мне год-два не придется выходить в атаку, в дозор, в разведку, что штурманское мое существо теряет военное качество и друзья-штурмана́, пожалуй, станут называть меня «шхипером».
Но в этот утренний час, в безлюдной тишине, когда я с глазу на глаз остался с новым своим кораблем, «Комсомолец» встал передо мной совсем в другом свете. Удивительно изящный его силуэт с тремя наклоненными назад могучими трубами, с высокими мачтами, с безупречной линией надстроек, его корма, подобранная над водой в готовности мягко и властно отбить удар любой догоняющей волны, его стремительный форштевень, наклоненный вперед как бы в нетерпеливом порыве к движению, — все это как-то по-новому поразило мое воображение. Бухты и острова южной части Балтики, английские надписи у маяков на картах, мудрые советы лоции, этого интернационального коллективного опыта мореплавателей, еще вертелись в моем мозгу — и я вдруг увидел «Комсомолец» не здесь, в тесной Кронштадтской гавани, а на зеленом просторе Балтики. Я увидел, как идет в открытом море сильный, красивый корабль, как спокойно и плавно чертят в небе его высокие мачты медлительный овал важной неторопливой качки, как гордо вьется на гафеле наш новый советский военно-морской флаг, еще не виданный у тех берегов…
Так зародилась во мне любовь к новому своему кораблю, к месту моей жизни и работы, к новому дому моряка.
…На той исторической пушке Петровского парка, которая, по утверждению старожилов, стреляла «в разнообразное время дня, указывая полдень», я увидел ныне покойного Василия Ефимовича Калачева, старого боцмана «Океана», ставшего на нем вторым помощником командира. Он сидел на пушке, скрестив свои коротенькие ножки, упершись в колени пальцами, расплющенными пятнадцатилетней работой с тросами, — маленький, плотный, со сбитой на затылок фуражкой. Слушая птиц, он сам, как пухлая круглая птица, сидел на пушке и быстро поводил влево и вправо головой. Но я заметил, что сектор его наблюдений был строго ограничен: от кормы до носа «Комсомольца» и снова от носа до кормы. Иногда он подымал голову, доходя взором до клотика. Я присел рядом. Помолчали.
— Хорош, — сказал он, кивнув на корабль.
— Хорош, — сказал я.
И мы снова замолчали — два моряка, старый и молодой, каждый по-своему любуясь кораблем. Потом Василий Ефимович вынул папиросу и стал говорить.
Он рассказывал о корабле, на котором провел немалое число лет, о его больших походах с учениками Машинной школы, о том, как, добиваясь этой гордой посадки на корму, восемь раз перегружали на нем балласт, «чтоб смотрел петухом»… Он вспоминал годы, когда «Океан», превращенный во время войны в госпитальное судно, уже стал забывать о походах, месяцами торча в портах на швартовых. Он вспоминал и ту холодную осень, когда все ушли с корабля в действующий отряд или на сухопутный фронт, когда на «Океане» осталось несколько человек, как два года жили они при камельках на пустынных стылых палубах, как, наконец, оставшись только вдвоем со старым машинистом Федором Петровым, берегли они механизмы и сторожили по ночам посменно корабль от лихих людей и как три месяца назад хлынула на него молодежь и мертвый корабль стал оживать…
И такая мужественная нежность звучала в быстрой его боцманской скороговорке, сдобренной солеными характеристиками, флотскими прибаутками, крепким безобидным словцом, так любовно смотрели его маленькие веселые глаза на серую стройную громаду «Океана», что я понял, почему сидел он здесь один ранним утром и смотрел на родной свой корабль.
Это была любовь к кораблю, ревнивая, заботливая и верная любовь настоящего моряка, гордящегося своим кораблем и знающего каждый день его жизни.
И когда много лет спустя я говорю в базе Краснознаменного Балтийского флота с командирами, политработниками и краснофлотцами, встречаясь с ними на новых наших могучих кораблях, я вижу в них такую же верную любовь к своему кораблю, которая в то далекое утро подружила старого боцмана и молодого штурмана.
Когда говоришь с подводниками, когда слушаешь, что рассказывают они о своей «щуке» или «малютке», на которой прошлой зимой они показали изумительные примеры выдержки и отваги, чувствуешь ту же мужественную нежность, с какой говорил об «Океане» старый боцман Василий Ефимович. На линкоре и крейсерах, на сторожевиках и миноносцах, в пожилых командирах и во флотской молодежи — везде и во всех чувствуется эта гордость за свой корабль, за его боевой, сплоченный коллектив.
И когда ежегодно приходят на наши корабли молодые советские люди, которым Родина доверила защищать ее морские границы, многому нужно учиться им у моряков Краснознаменного Балтийского флота. Нужно учиться у них мужеству, которым отмечена прошлая боевая зима, мужеству, с которым шли эти люди на подводных лодках сквозь минные заграждения и огонь батарей, шли под льдом без уверенности, что лодка подымет на себе его тяжелый груз и всплывет, но шли, потому что не идти — означало отказаться от победы… Нужно учиться у них выдержке и настойчивости — драгоценным качествам, помогающим успеху, выдержке, с которой они переносили жестокие январские штормы, стоя на мостиках под ледяными брызгами, обмерзая в своих регланах и кожанках так, что потом в базе приходилось легонько постукивать ручником по шапке, чтобы освободить человека от ледяного колпака. Они делали это, сознавая, что не выдержать, ослабеть, повернуть — означало отказаться от победы… Нужно учиться у них боевой дружбе, которая заставляла летчиков садиться в расположение врага, чтобы спасти на своем самолете раненых товарищей, которая заставляла корабли отказаться от отдыха, такого нужного и желанного, чтобы ринуться опять в зимний шторм, в опасность, но помочь другому кораблю, попавшему в трудное положение. Они делали это, моряки-балтийцы, потому что не сделать этого — означало предать в бою друга…
Нужно учиться у моряков Краснознаменного Балтийского флота верности делу коммунизма, беззаветной преданности партии — качеству, присущему балтийским морякам с давних лет, качеству, которое сопутствует им и в Октябрьской революции, и в гражданской войне, и в наши дни — верно и неизменно, всегда.
И еще нужно учиться у них любви к своему кораблю.
Великая моральная сила заключена в ней. Она заставляет каждого балтийца стремиться к наилучшему выполнению своих обязанностей, чтобы не бросить тень на весь коллектив команды, на имя своего корабля. Она заставляет следить за товарищами, помогать отстающим, чтобы они не опозорили корабль. Она воспитывает людей и помогает победе.
И дело каждого из командиров, политработников, каждого из старослужащих краснофлотцев рассказать молодому товарищу о своем корабле так, как рассказал мне когда-то о «Комсомольце» Василий Ефимович, — чтоб дрогнуло сердце, чтоб новый корабль, с которым ты связываешь жизнь, который будет для тебя родным домом, стал бы для тебя близким и дорогим живым существом.
Константин Ваншенкин
СТИХИ
ХОТЯТ РЕБЯТА В МОРЯКИ
Нас мало, но мы в тельняшках.