Анатолий Софронов – Время прощаний и встреч (страница 67)
— Господа, я должен буду вас предупредить, около гостиницы возможны пикеты. Мы приняли меры. Два человека арестованы полицией.
Мы горько улыбнулись. Все это происходило в канун годовщины Великого Октября! В Москве люди уже выходили из домов, торопясь на демонстрацию.
— Давить этих подлецов надо! — вдруг с неожиданной злостью проговорил Клукхон, садясь рядом с шофером.
— Кого? — удивились мы такой резкой реплике.
— Пикетчиков, — уже тихо сказал Клукхон и замолчал.
У гостиницы стояло несколько человек в полосатых ковбойках. Они неохотно посторонились, когда мы проходили к подъезду. Ни у кого из нас никогда в жизни еще не было такой встречи Октябрьского праздника. Мы достали из чемоданов бережно хранимые две бутылки «Столичной» и баночку с черной икрой, заказали в ресторане сандвичи и фрукты. На большом листе бумаги красным карандашом написали:
«Да здравствует XXXVIII годовщина Великой Октябрьской революции!
Да здравствует наша любимая Родина!»
И небольшими буквами приписали: «Сбор на демонстрацию в связи с тем, что мы находимся за рубежом, отменяется».
В гости к нам мы пригласили Фрэнка Клукхона и переводчика Чихачева. Они пришли необычно торжественные, подтянутые, видимо поняв по нашему настроению, как дорог для нас этот праздник.
В открытые двери тянуло вечерней острой прохладой. Ярко сверкали на черном небе густые аризонские звезды. За спиной у нас уже лежала бо́льшая часть пути — Сакраменто, Сан-Франциско, Лос-Анджелес, другие американские города. Вспомнились встречи с многими американцами… Мы пели сочиненную нами в пути песню:
На другой день в фениксских газетах некий Уолт Ковал, возглавлявший пикетчиков, сообщил о том, «что инструкции для пикетирования были получены из Нью-Йорка и из штаб-квартиры в Вашингтоне».
Ларчик в конце концов открылся. До этого нас все время пытались убедить, что пикеты — это частная инициатива, их никто не организует, никто не дает никаких указаний, а пикетчики сами по себе собираются, сами пишут плакаты, сами кричат, сами размахивают кулаками. Оказывается, в Нью-Йорке и в Вашингтоне дергали за ниточки, а во всех городах марионетки в пестрых рубашках открывали рты и делали всякие телодвижения.
Мы показали Клукхону газету: что это такое? Он пожал плечами: откуда я знаю, мое дело — вас сопровождать. И добавил:
— А сегодня, господа, вы приглашены в коммерческий клуб на обед.
— Сумеем ли мы посмотреть индейские резервации, повидаться с индейцами?
— Индейцев вы сегодня увидите на выставке.
— Они там будут?
— Обязательно будут.
Мы поехали на завтрак в коммерческий клуб. Нам опять не понадобились переводчики. Снова здесь оказался Райзин. Еще какой-то тип с красным носом, по имени Стив. Еще какой-то человек с тяжелой палкой и мутными глазами.
Стив без остановки тараторил:
— У меня ничего нет, но я богатый человек. Я посредник между покупателем и продавцом. В Аризону, к ее климату, сейчас многие стремятся. Я посредник по продаже земель. Деньги здесь лежат под ногами, надо только вовремя нагнуться, чтобы поднять их. Выпьемте, господа!
Райзин с трудом переносил соперничество, он перебил Стива:
— Выпьем, за веру, царя и отечество! Ха-ха-ха!
— А разве у тебя есть что-либо из этих трех предметов? — хмелея, спросил Стив Райзина.
— У меня есть деньги, и этого достаточно, чтобы иметь все, что я хочу, в избытке.
— Врешь, старая собака! Ничего у тебя нет!
Негр-официант подал карточку. Стив заказал мясное блюдо. Через две минуты официант вернулся и сказал, что такого мяса нет.
— Эти черные скоты всегда что-нибудь напутают! — закричал Стив.
Мы поднялись:
— Мы являемся вашими гостями, но не можем допустить при нас таких разговоров.
За столом стало тихо.
К нам кинулся переводчик:
— Господа, господа!
Но мы уже шли к лифту. Кто-то нас теребил: «Обождите!» Мы отмахнулись, вышли на улицу и зашагали к гостинице, оторвавшись от наших провожатых.
В гостинице мы подошли к Клукхону. Рядом с ним стоял Чихачев.
— Мы требуем избавить нас от этих господ. Мы приехали сюда не для того, чтобы встречаться с этим отребьем. Нас интересуют американцы. А вы кем нас окружили? Это же позор, когда рядом произносят такую гадость! Вы согласны с нами? — обратились мы к Чихачеву.
— О да! О да! — торопливо закивал головой Чихачев.
Днем, при ярком солнечном свете, сельскохозяйственная выставка штата выглядела довольно пестро. Много разноцветных бумажных флажков. Фанерные павильончики, окрашенные в яркие краски. У ворот выставки с револьверами в кобуре стояли полицейские. Толстая американка покупала разноцветные шары сыну. На одной из лужаек демонстрировали гусей и индюков. Они клювами дергали веревки — из кормушек выскакивала еда. В загонах стояли коровы и быки, упитанные породистые свиньи. По всей выставке висели плакаты со свинячьей мордой и с одной подписью: «Это — счастье!»
В одном из небольших помещений музейный работник демонстрировал светящегося в темноте скорпиона.
— Раньше таких скорпионов было пять, но они каннибалы, пожирают друг друга. У них действует закон — сильнейший уничтожает других, — говорил служитель.
На витринах лежали ископаемые — уголь и медь, золото и серебро. Горнорудная промышленность, особенно добыча меди, занимала до последнего времени большое место в хозяйстве штата. Один из управляющих рудниками в Неваде, Уиллингтон, выступая недавно в Сакраменто на конференции губернатора запада США, сослался на Аризону как на пример критического положения в промышленности. «В Аризоне, — сказал он, — семьдесят пять процентов шахт, добывающих медь, закрылись. В Аризоне имелось около четырнадцати компаний по добыче свинца и цинка, действовавших два года назад. Теперь осталась только одна компания».
Оказывается, скорпионы живут не только в музеях…
Мы вошли в полутемный, пустой зал. Около стены сидела индианка. Из разноцветных ниток она ткала маленький коврик. Мы попробовали с ней заговорить. Индианка испуганно посмотрела на нас и отвернулась. Рядом с залом, на улице, возле вигвама, сделанного из пышной аризонской сосны, спиной к публике сидела другая индианка и тоже ткала ковер. Не думая ее обидеть, мы направили на нее фотоаппараты. И вдруг женщина заплакала.
— Они не любят фотографироваться, — сказал служащий.