Анатолий Софронов – Время прощаний и встреч (страница 123)
И ведь не случайно враги нашей родины, ищущие малейшие возможности вбить клинья, разрушить единство наших народов, изощренно пытаются взрастить злаки национализма, отравить сознание молодежи националистическим дурманом. Но нет, ленинские идеи дружбы народов, выдержавшие уже немало испытаний в различные трудные периоды жизни нашей родины, стойко отбрасывают эти провокационные наскоки. Наши юноши и девушки, юность Страны Советов, научились хранить, уважать каждую национальную культуру, ибо только так можно, дать возможность роста каждой братской культуре, так же как своей. Наша молодость отвергает также и космополитические, бесклассовые тенденции, которые пытаются нивелировать, уничтожать сильные стороны, дающие живительные соки каждой культуре, науке, искусству.
И это все — Ленин. Ленин, когда-то призвавший нашу молодежь учиться, учиться и учиться. А учиться — это значит не только поверхностно знать, но и глубоко понимать все, что создано всем человечеством, каждым народом, ежедневно и ежечасно рождающим таланты.
Мысли эти приходят в преддверии ленинского юбилея еще и потому, что Москва является центром подлинно ленинского понимания интернационализма.
Помнится, лет двадцать назад москвичи еще с удивлением смотрели на незнакомые одежды друзей, приехавших к нам из Индии, только что обретшей государственную независимость. В общем-то, не так уж и много времени прошло с тех пор, но как обычны стали эти одежды и гортанно-певучая индийская речь на московских улицах. Да и разве только индийская?! В стенах университета, носящего имя героического сына конголезского народа Патриса Лумумбы, учатся тысячи юношей и девушек из Азии, Африки и Латинской Америки. Да разве только в одном университете Лумумбы? Во многих учебных заведениях рядом со студентами из наших республик обучаются дети этих трех великих континентов. И здесь они проходят обучение не только гуманитарным и точным наукам, но и обучение ленинскому интернационализму.
В таких случаях всегда хочется мечтать, хочется видеть нашу планету животворным садом, в котором интернационализм и дружба народов являются законом жизни.
Как же нам не любить нашу родную столицу, щедрую на гостеприимство и ласку!
В апреле 1923 года на XII съезде РКП(б) рабочие московского завода «Динамо», передавая съезду в качестве подарка свое знамя, говорили: «Держите его выше, помните заветы Ильича и продолжайте начатое дело да конца».
Владимир Ильич в то время был очень тяжело болен и не присутствовал на съезде. Слова московских рабочих памятны и поныне.
Как же не любить нашу Москву, если здесь работает боевой штаб ленинской партии — ее Центральный Комитет.
Генеральный секретарь ЦК КПСС товарищ Л. И. Брежнев, выступая на конференции Московской городской организации КПСС 29 марта 1968 года, говорил: «Московская партийная организация всегда была и остается боевым и славным отрядом нашей партии, верным и надежным оплотом Центрального комитета КПСС».
Московские коммунисты высоко держат ленинское знамя, свято выполняют заветы Ильича. Своей жизнью, трудом, свершениями и делами сотни тысяч московских коммунистов продолжают ленинское дело.
«Москва! Как много в этом звуке для сердца русского слилось», — писал Александр Сергеевич Пушкин. Строки эти звучат и поныне, словно бы они написаны в наши дни. Да, для сердца русского — широкого, щедрого и богатого на чувство дружбы! Может быть, только сейчас эти слова приобрели еще более глубокое интернациональное, ленинское содержание.
Ленин любил Москву. Он знал ее и в глухие годы царского самодержавия, и в годы революционных взрывов, и во все последние героические годы своей жизни. Он любил ее всю, трудовую и шумную, притягивающую, как магнит, людей со всех уголков нашей страны; властно зовущую к себе всех тех, кто хочет жить по-новому, в новом мире, свободном от скверны капитализма, унижающего человека, уничтожающего в человеке все светлое, все то, что позволяло Горькому говорить: «Человек — это звучит гордо!»
И когда смотришь на нашу современную Москву и видишь кропотливый труд ее строителей, еще и еще раз вспоминаешь любовь Ленина к Москве, ко всей нашей родине, ко всем нашим народам, ибо русский город Москва уже давно стал родным для всех народов.
Шелест весенней Москвы, ее прекрасное Подмосковье, багряные осенние листья, слетающие на бульвары и мостовые Москвы, алые восходы над Москвой-рекой, над ее новыми и старыми мостами, золотые купола кремлевских храмов, старые книгохранилища и библиотеки, которые так хорошо знал и любил Владимир Ильич, широкие площади старых и новых заводов, древние памятники русской старины и новые, удивительно красивые в своем тяготения к солнцу, к небу, заводы, шумная и веселая детвора, вдруг становящаяся серьезной, когда подходит с цветами к Ленинскому Мавзолею, — это все наша, кровно родная столица, древняя и вечно молодая ленинская Москва.
Спасибо тебе, наша Москва, за то, что ты верно хранишь ленинские заветы, живешь по ним, широким шагом шагая в Будущее!
ВОРОТА РОССИИ
Светало… Мы стояли на левом берегу Днепра. А на правом, высоком, берегу вздыбились разрушенные дома. По алеющему небу ползли черные клубы дыма. Еще была тишина, но уже где-то слышалось урчание танковой колонны, и было неясно, то ли это наши танки занимали позиции, то ли немецкие грохотали по смоленским улицам, в той части города, которая оказалась на 16 июля 1941 года занятой фашистскими войсками.
И еще было горестно. Горестно от всего. Свежие воспоминания грызли сердце. Вспоминались смоленские женщины и ребятишки. Ребятишки с испуганными глазами, вздрагивающие от каждого орудийного выстрела, от рева пикирующих немецких бомбардировщиков. Женщины с бессонными, красными, зареванными глазами. В глазах был немой упрек и недоумение: как же это? Как случилось, что вот здесь, на высотах Смоленска, на его грозных холмах, происходило что-то страшное, страшное такое, чего, казалось, уже ни удержать, ни остановить было невозможно. Колонны отступающих войск шли к Днепру, переправлялись на левый берег, а они оставались здесь, в Смоленске, и в бледных ладонях протягивали нам жестяные кружки, наполненные водопроводной водой. Все это вспоминалось уже на левом берегу, где мы закрепились на относительно долгий срок, долгий для «молниеносной войны», которую объявил Гитлер, рвавшийся к Москве. В ту пору нам еще было неизвестно, что Гитлер установил и срок для захвата Москвы: 7 августа 1941 года. А была середина июля.
«Лицом к лицу лица не увидать. Большое видится на расстоянье». Тогда нам не все было видно. Любая наша победа воспринималась как большая надежда: вот сейчас наконец начнется контрнаступление, серый и злой вал гитлеровцев покатится от ворот России назад, и вздохнут радостно люди, а затем кончится война. Ведь мы и думать не могли, что это все продлится на несколько тяжелейших лет. Любая частная победа… Ох, как она грела, любая, наши истерзанные души в ту суровую пору!
Начальник Генерального штаба сухопутных сил фашистской Германии Гальдер записал в своем дневнике 3 июля 1941 года: «Не будет преувеличением, если я скажу, что кампания против России выиграна в течение 14 дней». Гитлер в те же дни, проводя совещание в штабе группы армий «Север», заявил: «Я все время стараюсь поставить себя в положение противника. Практически войну он уже проиграл». Практически? А практически из Ставки нашего Верховного Главнокомандования через несколько дней после хвастливого распоряжения Гитлера была отправлена немногословная, суховатая телефонограмма, напоминавшая не столько военный приказ, сколько совет об экспериментальном испытании нового, неизвестного еще нам оружия: «Предполагается широко применить в борьбе против фашистов «эрэсы» и в связи с этим испробовать их в бою. Вам выделяется один дивизион М-8. Испытайте его и доложите свое заключение». Я не читал заключение наших военных специалистов. Но я видел результаты испытаний «эрэсов».
На долю 20, 16, и 19-й армий выпала оборона Смоленска. И теперь еще, как сон, вспоминается все, что я тогда видел, будучи писателем армейской газеты «К победе». По заданию редакции мы отправились туда, где все это происходило. Мы видели русскую нашу деревню, пустую, сожженную. Обугленные лошади в последнем скачке лежали на дорогах. Словно прокопченные восковые фигуры, сидели в блиндажах у пулеметов в истлевшей одежде гитлеровские пулеметчики. Их черные пальцы еще сжимали черные рукоятки пулеметов. Живых немецких солдат здесь уже не было. Были только мертвые. Мы ходили по улицам русской деревни, не обращая внимания на слова политрука батальона: «Давайте укрываться, у них снайперы». Щелкнули где-то рядом пули — мы укрылись. Мы видели результаты испытания «эрэсов». Мы ходили в пыльных кирзовых сапогах по отвоеванной у врага земле, отвоеванной практически через десять дней после петушиного захлеба Гитлера. Мы шагали рядом с солдатами, офицерами и политработниками, на долю которых здесь, под Смоленском, так же, как и на других участках фронта Великой Отечественной войны, выпали в первые дни пусть небольшие победы, но победы, составившие через месяцы и годы предмостные укрепления грядущих великих побед.