Анатолий Софронов – Время прощаний и встреч (страница 105)

Токунага, улыбаясь, смотрел на нас.

— Здесь вам нравится?

— Нравится.

В одиннадцать часов двадцать минут зазвучал предупредительный звонок. Пора было покидать ресторан.

Если в здании было сравнительно прохладно, то на улице стояла духота. Какие-то люди появлялись и хрипло предлагали «провести ночь более интересно». Кто-то тащил подвыпивших девушек. Одна из них, тоненькая, как тростиночка, смотрела безумными глазами и плакала. Ей было плохо. Но никто не обращал на нее внимания. Толпа двигалась по тротуарам и по мостовой. Откуда-то вынырнул продавец обезьянок. Они испуганно прижимались к его груди. Ревели клаксоны автомашин, тщетно пытавшихся выбраться из толпы. Так же тщетно Токунага пытался уговорить шоферов такси довезти нас до отеля. Потом он махнул рукой и повел нас куда-то вперед. Постепенно мы выбрались на более спокойную улицу. Мимо проезжали такси. Токунага поднимал руку. «Занято», «Кончил работу», — отвечали шоферы.

— Не люблю я Гиндзу. Наши патриоты хвастаются ею, что она больше нью-йоркского Бродвея. Может быть, и больше, но от этого себя чувствуешь не лучше. Даже не знаю, как вас доставить к отелю…

Накрапывал неправдоподобно мелкий дождь, даже не дождь, а какое-то месиво из влаги и бензиновых паров. Но как раз в этот момент усилия нашего нового знакомого увенчались успехом. Возле нас остановилось такси, и Токунага с облегчением сказал:

— Он вас довезет.

— А вы?

— А я доберусь.

Кафе «Огонек»

Эти несколько дней, что мы прожили в Токио, оказались заполненными до отказа. Мы снова осмотрели город. Много новых домов, новых дорог и вместе с тем какая-то лихорадочная горячность, суета, нескрываемая теснота и зловоние кварталов «для всех». Несколько фильмов, просмотренных за эти дни, подтвердили, что развращенность и порнография достигают огромного количества. В Токио демонстрируется много американских картин, мало отличающихся от низкопробной массовой продукции японской кинопромышленности. Один из друзей сказал нам:

— Американцы все больше демонстрируют в Японии фильмы, в которых всячески доказывают, что победу над немецким фашизмом в последней войне одержали американцы в одиночку… Не только о решающей роли Советской Армии в победе над гитлеризмом, но даже и своих английских союзников они не упоминают. И это не случайно… Такие фильмы рассчитаны на устрашение молодого поколения Японии, все больше протестующего против оккупации Японии американцами. Россию, если и показывают, то в самом невыгодном свете. Вот сейчас демонстрируется фильм… «Цусимский бой». Те, кто родился после сорок пятого года, Хиросиму и Нагасаки знают понаслышке. Американцев же здесь видят немало. Всяких. И тех, кто появляется из Вьетнама… Это тоже своего рода устрашение… Так пытаются воздействовать на сознание молодежи… И не всегда безуспешно.

Наши друзья показали нам еще один район города и еще одно кафе. Район этот более демократический, чем Гиндза.

Действительно, здесь как бы было все поспокойней. Но молодежь заполняла тротуары улиц сплошняком. Бары. Магазины. Музыка, рвущаяся из ресторанов. Кое-где с фонариком в руке стояли у стены хироманты. Девушка протягивает ладонь и слушает. Хиромант, наклонившись над ладонью, что-то шепчет.

По узкой лестнице мы поднялись на второй этаж в кафе «Огонек». Здесь хозяевами являются ребята из «Поющих голосов Японии». За длинными столами сидели группами юноши и девушки. Они все были просто одеты. На столах стояли чайники, кофейники, кружки пива.

На стене висел большой плакат: «Мы не боимся времени — мы будем жить в мире». Один из столов был более свободен. Мы попросили разрешения присесть рядом с высоким парнем и миловидной девушкой.

— Пожалуйста, — сказал юноша. И тут же спросил: — Вы из Москвы?

И в это время на эстраду вышли лохматые молодые люди в пестрых майках. Полный лысый человек в красной рубашке пристроился к барабану. Зазвучала песня на слова старого японского поэта Тосаи — «Расставание».

Подпевал весь зал. Пели дружно и увлеченно. Воспользовавшись перерывом, мы познакомились с нашими соседями.

— Сумиэ Нихонмацу, — сказала девушка.

— Есикари Инэнано, — с готовностью промолвил юноша.

На наши вопросы отвечал юноша.

— Мы работаем в одном универмаге. Оба продавцы. У нас большое желание пожениться, но пока нет квартиры. Это очень большая проблема для нас. — Говоря, Есикари поглядывал на свою подругу, словно ища подтверждения в ее глазах. Девушка согласно кивала головой.

В зале снова зазвучала песня на очень знакомый мотив. Юноша придвинул нам лежащий на столе буклет, где были напечатаны на японском языке тексты исполняемых песен. Песню подхватили собравшиеся в кафе молодые люди. Да, песня оказалась знакомой. На этот раз пели песню Михаила Исаковского «Огонек». Наши соседи лукаво поглядывали на нас, — мол, видите, как знают у нас ваши песни.

Потом зазвучала американская песня «Над Вашингтонской площадью опускается ночь»… Время шло быстро. Пора было возвращаться в отель. В это время зазвучал уже совсем знакомый мотив. В кафе запели «Подмосковные вечера».

Было как-то необычно тихо и даже прохладно для Токио. Тускло горели фонари.

В половине девятого утра к нам позвонили из филиппинского посольства и сказали, что разрешение на визы из Манилы получено.

ВОСКРЕСЕНЬЕ ВТОРОЕ

Под звездами Манилы

С чувством некоторого волнения поднялись мы по трапу и нырнули в самолет филиппинской компании, услугами которой мы пользовались впервые в жизни. Что же нас ожидало в Маниле? Мы могли только гадать. Первой мыслью была одна, достаточно примитивная, но достаточно важная в этот первый вечер: встретят ли нас в аэропорту устроители Всемирного конгресса поэтов? Больше нас встречать было некому.

Самолет был почти пуст. За высокими спинками кресел терялись и те немногие пассажиры, рядом с которыми нам предстояло проделать путь от Токио до Манилы.

Тоненькая стюардесса принесла газеты. Это были манильские издания. На первой полосе одной из газет была напечатана большая фотография распростертого на земле мужчины. В тексте было сказано, что это губернатор одной из провинций, тяжело раненный неизвестными бандитами! Газета высказывала предположение, что губернатор все же будет жить. Еще перед отъездом в Японию нас предупреждали, чтобы мы были осторожнее: «Там все может случиться. На Филиппинах много американцев. Их не любят… Не дай бог, вас примут за них… И вообще, будьте осторожней». Отложив газету, я невольно вспомнил, что уже дважды бывал в аэропорту Манилы и дважды общался с филиппинцами. Оба раза я пролетал Манилу один. И первая и вторая встречи оставили у меня добрые воспоминания о Маниле…

Было уже совсем темно, когда мы почувствовали, что самолет начал снижаться. Темное небо и темный океан сменились голубыми огнями под крыльями самолета.

Нас встречали. Встречали в том самом месте, где и положено встречать обыкновенных пассажиров. Две маленькие женщины, поискав нас глазами в небольшой группе, проходившей паспортные формальности, подошли к нам и спросили:

— Русские?

— Да, советская делегация, — ответили мы. Тогда они надели нам на шею, как положено в этой части света, пряно пахнущие связки цветов и представились:

— Кончита.

— Кармен.

Здесь же оказался и фотокорреспондент из газеты «Манила таймс». Он позвал стоящего в стороне таможенного чиновника и попросил сфотографироваться вместе с гостями. Чиновник улыбнулся и придвинулся к нам.

Маленький автобус помчался вдоль берега залива. Кармен сказала, что на нее и Кончиту возложены председателем и организатором конференции, доктором Амаду Юзоном, заботы о делегации советских писателей. Кармен говорила низким мужским голосом. Тут же в автобусе она сообщила о том, что нас очень ждали, что все в порядке, на конференции читают стихи и произносят речи, что, собственно, и должно быть тогда, когда собираются поэты.

Автобус подкатил к широкому подъезду отеля «Манила».

— Сегодня в театре концерт для участников конгресса, будет играть Гилопес Кабайо, — сказала Кармен. — Вы не устали? Было бы очень желательно, чтобы вы посетили этот концерт. Через тридцать минут мы ждем вас внизу, — тоном, не допускающим возражений, проговорила Кармен.

Мы поняли, что попали в надежные руки и находимся под властью этой маленькой, уже не молодой женщины с глуховатым мужским голосом.

И действительно, ровно через полчаса мы оказались в большом современном здании театра, изумительно красиво отделанного деревом.

На нас смотрели с удивлением и любопытством. С нами знакомились, некоторые с нескрываемым доброжелательством, некоторые с легкой настороженностью.

Амаду Юзон сердечно протянул нам руки и сказал:

— Рад, очень рад… Но, знаете, это было нелегко… Если бы мы знали, что вы откликнетесь раньше на наше предложение, наверное, все было бы много легче. Но ничего, главное, что вы здесь, в Маниле.

…На сцену вместе с пианисткой вышел человек со скрипкой, поклонился и объявил, что исполнит «Аве-Мария» Шуберта. Честно говоря, я меньше всего рассчитывал, что игра незнакомого артиста увлечет меня. Но первые звуки скрипки сразу втянули в мелодию. Что-то было такое, присущее только этому человеку, одиноко стоящему перед почти пустым залом. И как-то сразу прошла усталость, и сердце покинуло напряжение неизвестности. Как будто и не было напряженных дней в Токио. Не было длинной дороги, духоты, какой встречала нас Манила…