Анатолий Соболев – Якорей не бросать (страница 72)
Потом я прочту у Арсения Тарковского:
Тот огонек, что мигал мне, может, просто смеялся надо мною? Над моим дутым величием, над моей самоуверенностью, над моей тупостью?
Мироздание держит человека на почтительном расстоянии, скупо раскрывая свои тайны. И зачем природа создала человека? Познать себя через него или убить себя его руками?..
От носа «Катуни» разбегаются голубые «усы» — вода изумительно красиво фосфоресцирует, мерцает таинственным голубоватым светом, и этот переливающийся и все время изменяющий силу свет волнует, вносит в душу смуту, и на сердце ложится непонятная тревога, голова тяжелеет. Атмосферное давление меняется, что ли? Гнетущее предчувствие, необъяснимое беспокойство вдруг охватывает меня. Я жду чего-то, не понимая чего именно. И что-то со мною происходит, что-то непонятное происходит и в океане — кажется, вот-вот должно что-то случиться. Я чувствую это нарастающее беспокойство, и оно приводит меня в лихорадочное возбуждение. Я хочу уйти с палубы, но не могу, будто кто-то незримый повелел мне не двигаться. И у меня испуганно частит сердце.
И ночь вдруг меняется.
По-южному плотная темнота наполняется светящимся маревом, будто светлый туман опустился на воду, и не туман даже, а что-то зыбкое и пугающее. Звезды, только что сиявшие в темной выси, потерялись, размылись, и только одна-единственная пробивается сквозь серебристое марево мутно-красным светом, будто чей-то взгляд оттуда, из беспредельности, и мне кажется, что он недобр, вернее, безразлично-равнодушен. Он проходит сквозь меня не задерживаясь, будто я бестелесен — этот устремленный куда-то взгляд не отвлекается по мелочам. И это-то равнодушие мне и кажется недобрым.
Вдруг доносится шелест.
Что-то странное шелестит над океаном. Воздух стал плотнее, осязаемее, вроде бы приобрел вес. Мерцающая голубовато-серебристым светом воздушная волна идет' от горизонта, приближается, будто в океане возникли и летят невидимые глазу осенние листья, тихо издавая таинственный шорох.
Я цепенею. Чувствую, что надо уйти с дороги этой светящейся и шелестящей волны, но не могу, — ноги приросли к палубе, воля моя парализована, и я обреченно жду.
Сухой шелест налетает на меня, ударяет в уши, и что-то плотное и в то же время мягкое касается лица и проходит сквозь меня. Да, да, я хорошо чувствую, как сквозь меня безболезненно, лишь слегка забив мне дыхание, проходит что-то бесплотное, но осязаемое, ознобив при этом все тело и приглушив стук сердца. Какая-то волна беспрепятственно и не нанося вреда пронизывает меня, и хмелем берется голова. Вроде бы чей-то вдох или выдох, может, вздох Вселенной прошел сквозь меня. Я чувствую что-то сверхъестественное, жуткое своею необъяснимостью. Мне кажется, что кто-то враждебно наблюдает за мной, смотрит из мерцающей мглы, что заполнила уже все вокруг, утопив в себе и небо, и океан, и «Катунь», и меня.
Потрясенный этим непонятным явлением, я стою на палубе в полуобморочном состоянии. Сколько так продолжалось, не знаю, но мне показалось — вечность.
«Наверное, будет шторм, — пытаюсь я объяснить себе привычным понятием это мистическое явление и, уцепившись за эту мысль, как за соломинку, с облегчением уверяю себя: — Перед грозой и на земле бывает тягостно. Ну конечно, будет шторм!»
И тут же вновь пугаюсь: что-то чужеродное, неземное глядит на меня из странно светящейся серебристой мглы, и я уже хорошо различаю, как этот зрак наливается недоброй краснотой, пока вдруг с отрезвляющей догадкой не сознаю, что это же левый бортовой огонь идущего навстречу судна.
Я бросаюсь в рубку и хватаюсь за штурвал. Когда встречное судно миновало нас, я поставил руль снова на «автомат» и отрезвел, пришел в себя, осознал, что вот стою на вахте и все вокруг нормально. И чувствую, как меня охватывает радость, и рубка кажется мне милым родным местом, и я с наслаждением вновь отключаю «автомат» и слегка шевелю штурвалом, чтобы лишний раз убедиться, что я есть в этой реальности, не выпал из нее и «Катунь» послушна моей воле, как и раньше.
И звезды по-прежнему светят — ярко и чисто, и знакомо красиво фосфоресцирует вода, разбегаясь от носа «Катуни» пологими волнами, и тихо вокруг, как и было, и по-прежнему тропическая липкая духота забивает дыхание, и мелко вздрагивает под ногами палуба от работающих двигателей в машинном отделении.
И хотя я уже все понимаю, уже вышел из транса, но все еще ощущаю раздвоение личности. Я и тут, в рубке, за штурвалом, и там, в том состоянии, что настигло меня на палубе, в каком-то другом измерении. Черт знает что такое! Нет, видимо, нельзя долго стоять одному на палубе в тропическую ночь. Примерещится бог знает что!
Я заглядываю в штурманскую, улыбаюсь Гене, поднявшему голову от карты на столе — он прокладывает курс нашего судна. И таким милым и родным кажется он мне сейчас, что я готов расцеловать его. Чтобы ответить на его вопросительный взгляд, говорю:
— Ночь-то какая! А!
Гена занят самой прозаической работой и не понимает моего восторженного возвращения в реальность.
— На горизонте как? — спрашивает он будничным голосом.
— Нормально, нормально!—заверяю я его, радуясь, что он и не догадывается, откуда я только что вернулся, и в то же время убеждаясь, что мое отсутствие было не таким уж и продолжительным, если штурман Гена не успел его заметить.
И все же какой-то срок мы с ним жили в разных измерениях и время текло для нас с различной скоростью— так течет оно в космосе по теории Эйнштейна. Но оказывается, что и тут, на одной палубе, люди могут жить в разных измерениях и время для них может идти с разной скоростью.
«Фу, чертовщина какая!» Я оглядываю горизонт, где темнота неба сливается с густой темнотой океана, и не вижу ничего сверхъестественного. И уже окончательно освобождаясь от каких-то чар, выходя из-под власти непонятного оцепенения, думаю: «Что же это было, черт побери! Оптический обман? Психический шок? Сдвиг по фазе, как говорят теперь? Надо сходить к докторше. И голова трещит вот уже несколько дней, и ноги опухают еще больше».
И все же что это было? Мне хочется найти ответ, и в то же время я боюсь касаться чего-то таинственного, свыше, будто кто-то говорит мне: «Не прикасайся!»
Я все думаю и думаю, а в рубку входит Ованес, становится рядом, глядит в темноту и произносит со вздохом:
— Не-ет, все! Больше я не ходок в моря. Ищите дурака в другом месте.
Я маюсь вселенскими вопросами, а Ованес мучается житейскими, не менее трудными, чем космические. И вся моя философия летит к черту от одного его протяжно-тоскливого: «Не-ет, хватит!» Он тоже мается, и вопросы его, может быть, мучительнее моих.
— Последний рейс. Все!
Широкие черные брови Ованеса подняты в удивленном вопросе, обиженно-скорбные складки собираются на лбу, глаза вопрошающе-наивные глядят в ночную мглу, будто спрашивают кого: «Что же это такое? Почему я здесь?»
— Дети дядей зовут. Почему они меня дядей зовут?
— Почему, почему! — раздраженно откликается штурман Гена. — Потому что много дядей в городе. Не знаешь, что ли? Они тебя три года не видали —как они тебя должны звать?
Вот где мировые вопросы! Я по космосам блуждаю, в запредельных далях, а они вот тут рядом, вопросы эти неразрешимые...
На другой день начался шторм.
После вахты я сходил к Римме Васильевне и рассказал ей, что произошло со мною ночью. Она внимательно выслушала.
— Ничего противоестественного. Просто вы переутомились.
— С чего бы это? — усмехнулся я, зная, что стал даже полнеть от малоподвижной жизни.
— С того, что вы — немолодой. И эта обстановка для вас непривычна. У вас физический и психический стресс.
— Но я же моряк. Всю молодость был им. И обстановка эта мне известна и привычна.
— Ну тогда вы молоды были, здоровы, с устойчивой психикой, — улыбнулась врач. —И вселенские вопросы вас не волновали., Не волновали ведь?
— Нет, — сознался я.
— Ну вот. видите. Полечиться вам надо, отдохнуть.
В каюте врача я подумал, что, конечно же, никаких вздохов Вселенной не было. Если Вселенная вздохнет, то земной шарик полетит, как пушинка. А может, мы летим от головокружительного вздоха Вселенной. Ведь летит же куда-то наша Земля в космосе! Океан вздохнет — судно закачается, а уж Вселенная вздохнет...
Ну ладно, согласен — вздох померещился и взгляд запредельный тоже. Ночь все же была. Предштормовая. Но огонек-то мигал мне из воды! Ведь это-то я ясно видел! Видел же я огонек, черт побери! Он мне не примерещился, я знаю. Так что же это было?
ДОКТОРСКИЕ ЧАЕПИТИЯ
Пока я лежал в хвойной ванне, Римма Васильевна заварила чай, сделала настой из какой-то травы.
— Попейте. Это — народная медицина. Хорошо помогает от давления. Сейчас бы облепихи. Очень полезна от давления. Когда вернетесь из рейса, принимайте тертую облепиху. Вам это необходимо.
Мы сидим в каюте Риммы Васильевны, что рядом с операционной и ванной, из которой я только что вышел. Сидим, разговариваем, прихлебываем чай. Совсем как на берегу. Будто в гости пришел. Только в окно видна не земля, а белесо-сизый океан. Он тяжело, как расплавленное олово, колышется, взблескивает на жгучем солнце мелкая рябь, и тянется этот океан до бесконечности, и нигде нет отрадного глазу клочка земли.