Анатолий Соболев – Якорей не бросать (страница 7)

Вахтенный с недоверием оглядел меня, но, видимо что-то прикинув в уме, обрадованно хлопнул по плечу:

— Тогда сменишь меня у трапа. Я уж сутки стою.

У меня екнуло сердце. Такая перспектива не улыбалась. Черт его знает, какие обязанности вахтенного у трапа!

Шла погрузка. К борту подъезжали грузовые машины с тралами, с барабанами толстого троса, с какими-то ящиками, с продуктами в мешках и коробках. На палубе работали несколько матросов. Судно было сплошь завалено мешками с картошкой, кочанами капусты, тяжелыми железными плитами (потом я узнал, что это — «доски» для трала). Всюду картонная тара под рыбу, которую нам еще предстояло поймать, связки полиэтиленовых белых мешочков, пустотелые пластмассовые шары — кухтыли —и куча тралов разной расцветки. Ругались матросы с шоферами, над головой предупреждающе звонил портальный кран, опуская на палубу связку сосновых досок, по трапу двое парней вносили на судно тюки со спецодеждой — телогрейки, ватные штаны, сапоги. И всем этим распоряжался, как мне показалось, вахтенный у трапа. Может, кто-то и другой командовал, но я никого больше не видел.

Вечером должны были уйти в рейс. Это мне сказали в отделе кадров, когда вручали предписание. Правда, бывалые моряки заверяли, что в понедельник ни за какие коврижки не отойдем от причала. Ни один капитан не согласится на это. Будет тянуть волынку, находить всякие причины: то груз взят не полностью, то воды нет на борту, то документы не подписаны; будет тянуть, пока не дотянет до вторника. Хоть две минуты после «ноля», но чтоб вторник был, ибо существует испокон веков моряцкое суеверие — в понедельник в море не выходи, рейс будет худой.

Я в это верил и не верил. Но уже знал, что отход «Катуни» несколько раз откладывался. И все же бесконечно отодвигать его нельзя. Судя по тому, как лихорадочно загружалось судно, — должны отойти. Я притащил с собой тяжелый чемодан с барахлом. Пока донес его от проходной до судна, стоящего, как нарочно, в конце порта, у самого дальнего причала, упрел. Но самое обидное — все, что я напихал в чемодан, не пригодилось потом в рейсе.

«Катунь» производит впечатление. Траулер пришел после ремонта из Штральзунда как с иголочки — выкрашен, надраен, блестит. У судна красивые современные обводы, легкость и экономность линий, своей строгостью и стремительностью напоминает военный корабль. На борту этого красавца мне предстоит проплавать шесть месяцев.

Пока я соображал, что же ответить вахтенному насчет подмены его у трапа, он вдруг заорал во всю луженую глотку:

— У тебя что — глаза на затылке!

Я опешил. Не сразу сообразил, что это не мне. Крановщик, поднимая тяжелую катушку с тросом, шаркнул ею по светло-серому нарядному борту и оставил грязный мазутный след. Всю красоту испортил. Эх!

— Где начпрод, где шеф-повар? — крикнул кто-то грозным голосом сверху («Наверное, боцман», — подумал я и не ошибся). — Чего они продукты не уберут!

Машинист крана снайперским ударом сбил ящик с верхушки большого вороха всякого инвентаря, и капустные кочаны вольготно и весело раскатились по палубе.

— Эй-эй! — закричал, появляясь в дверях, румяный парень в белой короткой куртке нараспашку и в поварском колпаке. — Чего ты делаешь!

— На вальс приглашает, не видишь, — пояснил боцман. Он сидел в шлюпке и сматывал в бухту тонкий капроновый конец.

А крановщик уже прицеливался к мешкам с картошкой, и барабан с тросом угрожающе качался над палубой, описывая широкие амплитуды. Кок юркнул обратно в дверь, захлопнув ее за собой. Матросы, пригибаясь и втянув головы в плечи, шмыгнули за укрытия. Мы с вахтенным дружно присели.

— Сейчас подмайнает и шарахнет, — обнадежил вахтенный. Нарисовал, так сказать, яркую картинку недалекого будущего.

На этот раз машинист снес мешок с картошкой, и она шрапнелью брызнула по палубе.

— Маладэц, кацо! — раздался насмешливый голос с грузинским акцентом. — Красыво бьешь. Варашиловский стрэлок!

Я поднял голову и увидел на шлюпочной палубе молодого лысого грузина в яркой цветной рубашке и в шлепанцах. Он стоял, облокотясь на леер, и с интересом наблюдал, как машинист крана, распоясавшись, держит всех в страхе.

— Чэго мелачишься с картошкой! Бэй сразу по рубке, по стеклам!

Крановщик внял совету, и катушка с тросом, набрав амплитуду, понеслась на грузина.

— Какой паслушный, вай, вай! — крикнул грузин и припустил в рубку, потеряв шлепанец.

Под шумок и я постарался унести ноги. За спиной что-то трещало. Видать, крановщик вошел в раж и крушил на палубе все подряд.

— Скажи там старпому, Мартов смену просит!—крикнул мне вслед вахтенный.

— Скажу, — пообещал я и пошел искать начальство, что оказалось сделать не так-то просто в незнакомом лабиринте коридоров и этажей.

Навстречу попался парень, я спросил у него, где каюта старшего помощника.

— Да вот же, прямо перед тобой, — он ткнул пальцем в дверь, окрашенную белой краской. — Видишь, написано «ВК» — высший комсостав. Стучи.

Я постучал раз, постучал два, вежливо. Потом постучал сильнее и все время видел боковым зрением этого парня, он стоял в конце коридора и чего-то ждал.

— Да входи! — крикнул он мне. — Чего стесняешься.

Я открыл дверь.

Передо мною был гальюн. Буквы «ВК» на двери означали — ватерклозет. Услыхал за спиной удаляющийся жизнерадостный хохот. Веселый парень мне попался. Тут надо держать ушки на макушке, подумал я и вспомнил свою давнюю матросскую службу с ее заповедью: не разевай варежку! Моряки любят подначить, хлебом не корми. Ладно, подумал я о веселом парне, попадешься ты мне еще, рассчитаюсь я с тобой горяченькими угольками.

Долго еще плутал я по коридорам, пока нашел каюту с надписью «Старший помощник».

Невысокого роста, белокурый Тин Тиныч (имя я узнал, конечно, позднее — Валентин Валентинович) окинул взглядом мой новый костюм и спросил не очень любезно:

— Что вам?

Видимо, он принял меня за кого-то другого. Я предъявил предписание из отдела кадров базы, в котором было сказано, что такой-то направляется матросом на РТМ «Катунь». Прочитав это, старпом обрадовался мне, как родному брату:

— Ну наконец-то еще один! А то хоть вой — некому работать. Чего они там в кадрах волынку тянут? — спросил меня строго. — Сегодня отход, а еще и половины команды нету.

— Мартов у трапа просит смену, — ляпнул я.

— Вот ключи от каюты, кладите вещи и — вахтенным к трапу!

Я трухнул по-настоящему. Леший тянул меня за язык! Уж никак не ожидал, что вот так сразу за дело. Думал, дадут осмотреться, привыкнуть, прежде чем запрягут. Лихорадочно стал искать спасения, промямлил:

— Понимаете, мне очерк надо успеть сдать. Пока не отошли.

— У меня нет должности журналиста, — отрезал пути отступления старпом. — Верно, Эдик?

Маленький паренек, смуглый, с густыми бровями (потом я узнал, что это рефмеханик), неопределенно улыбнулся. Видимо, из природной деликатности: и старпому хотел потрафить, и меня не обидеть.

— На вахту! — неумолимо закончил нашу дружескую и теплую встречу старпом.

Спас меня капитан. Он появился за спиной у меня, как ангел-хранитель.

— Ладно, с завтрашнего дня назначишь его, — сказал он Тин Тинычу. — У тебя там внизу гулянка идет, женщин на судне больше, чем матросов. Наведи-ка порядок.

Капитан был хмур.

Я поспешил улетучиться. За спиной недовольный голос Носача бухал в переборки каюты:

— Как у тебя с документацией? Судовая роль заполнена? Сколько матросов еще не прибыло? Старший трал-мастер появился, нет?

В жилой палубе, где, говоря дореволюционным языком, живут нижние чины, нашел я номер своей каюты. Открыл ее и остановился в дверях, так сказать, на пороге новой жизни. В этой каюте — один шаг шириной и три длиною — мне предстояло прожить шесть месяцев. Теперь это мой родной дом. Каюта, между прочим, хорошая. Светлая, с умывальником, с зеркалом над ним, с двухъярусной койкой, с красным диванчиком, со столиком, покрытым светлым пластиком, как и стены каюты, с кондиционной установкой для охлаждения или подогрева воздуха и даже с идиллической картинкой над столиком. С чемоданом в руке перешагнул высокий порог. Выглянул в иллюминатор, перед глазами порт. У борта судна разгружались машины с промвооружением, звенел кран, ругался вахтенный у трапа.

Странно все же. Погрузкой занималось человек пять-шесть, и я думал, что на судне больше никого нет, а тут за переборками с обеих сторон слышны песни, хохот, звон гитары. Пока шел по коридору, встретил нескольких девушек с парнями. Лица красные, распаренные. Провожающие, что ли?

Я сидел на холодном и скользком диванчике и слушал топот на палубе — она как раз у меня над головой. Вот потащили волоком цепь, прямо по мозгам. Пробухали шаги. В водолазных галошах на свинцовой подметке, что ли, он прошел? Веселенькое дело! Шесть месяцев вот так будет!

По коридору прошла шумная компания, кто-то хвастливо говорил:

— С Носачом в прогаре не будем. Он Атлантику как свой огород знает.

— Молотить заставит — спина просыхать не будет, — отозвался другой голос.

— Не дрейфь, — сказал первый. — Зато на пай тыщи две с половиной. Уродоваться, так знать за что.

— Носач всегда дает матросу заработать, — вставил третий. — Он на экономические показатели жмет. Верняк.

Взвизгнула девица, раздался звонкий звук пощечины и обиженный голос:

— Ты чего, недотрога! Я же ухожу. — Голос набирал высоту и злость. — Ты тут... на танцульки бегать будешь, а я там уродоваться! Тебе только боны!