Анатолий Соболев – Якорей не бросать (страница 63)

Степень растянутого на годы риска увеличивается с каждым днем. Загрязнение океана может вызвать необратимый процесс и привести к гибели морской флоры и фауны. Нефть уничтожит все — от кита до инфузории, от макробольшого до микромалого. Вместо океана образуется зловонная мертвая лужа, занимающая две трети поверхности планеты. И все! Жизнь на планете прекратится! Потому как без жизни в океане жизнь на суше невозможна.

Но, может, человек опомнится! Не допустит этого! Или положится на авось? Хотя и русское слово «авось», но похоже, что им пользуется все человечество.

«...Голос разума тверд, но среди криков, отстаивающих сиюминутные экономические выгоды, он звучит тихо, и его трудно услышать...» (Куллини Дж. «Леса моря»).

Много эпидемий чумы было на земле, великие жертвы понес человек, но все же справился, уничтожил смертельную болезнь.

Теперь, в двадцатом веке, появилась новая чума— нефтяная. Справится ли человек с ней? Сил-то у него хватит, а вот — разума?

...Мы все еще идем проклятым местом. Уже кончилась моя вахта. Сменивший меня на руле Андрей Ивонтьеи ошарашенно присвистнул:

— А я думаю, что так мазутом пахнет! Сплю и вижу: на своем «Запорожце» еду, и протекает у меня мотор. Вонища бензином! Проснулся — мазутом пахнет. Думаю, ну эти мотористы совсем обнаглели, всю посудину провоняли. А в иллюминатор глянуть — невдомек.

Он опять окинул глазом нефтяное поле, покачал головой :

— Вот это пейзажик! Сюрреализм! Ночью приснится — заикой станешь.

А я подумал, что до таких ужасов даже Босх не додумался. Впрочем, в его время о нефти и не догадывались. Никто тогда, в век парусов и лошадей, не мог и предположить, что настанет время, когда вонючая густая жидкость будет продаваться на золото и из-за нее будут войны.

Я не ухожу из рубки, хочу дождаться, когда все же кончится этот апокалипсический пейзаж.

— А что это вон там? — тихо спрашивает меня Андрей Ивонтьев.

— Где? — не понял я, вглядываясь в траурный покров океана.

— Да нет, не там. Вон, на лючине трюма. Птицы какие-то.

Там, куда он показал рукой, смирненько сидела парочка маленьких черных пичужек.

— Скворцы, что ли? — вслух размышляет Андрей. — Или дрозды? Черные.

— В нефти перемазались, — подал голос штурман Гена. Он тоже в рубке, хотя наша с ним вахта кончилась.

— Арсентий Иванович, разрешите, я сбегаю посмотрю? — обратился Андрей к капитану.

Носач, все время не отрывающий глаз от бинокля, кивнул.

— Постойте за меня, — шепнул мне Андрей и уступил место у штурвала.

Из рубки хорошо было видно, как он осторожно подходил к лючине, на которой рядком сидели пичужки. Андрей постоял над ними и спокойно взял их в руки.

— Нет, они чистые, — обрадованно сообщил он, когда поднялся в рубку. — Только какие-то обалделые.

Он раскрыл ладони и показал нам птичек. Они были не больше скворца, совершенно черные, но действительно на них не было ни пятнышка нефти. Уцепившись коготками в ладони Андрея, они вроде бы дремали, безучастные ко всему, затянув глаза серой пленкой.

— Больные или устали до смерти, — предположил штурман Гена.

— Нефтяных паров надышались, — ответил Фомич. Он тоже не ушел вниз.

Фомич, пожалуй, был прав.

Пичужек пошатывало на раскрытых ладонях Андрея, они открывали на миг черные дробинки глаз, покорно-тоскливо, с бесконечной усталостью взглядывали на нас, и снова серая пленка медленно затягивала зрачок.

— Что это за птица? — Андрей обвел всех глазами. — Я первый раз вижу.

Никто не знал.

— Откуда они тут, посреди океана? — допытывался Андрей.

— С Африки, наверное, — опять предположил штурман Гена.

— Ничего себе! — недоверчиво воскликнул Андрей. — Тут до берега тыща миль!

— Ветром занесло, — стоял на своем штурман.

— Шторма не было, — покачал головой Фомич. — Не передавали.

— Неужто сами долетели? — удивлялся Андрей. — Такие маленькие! Куда они собрались? В Америку?

— В Америку не в Америку, а на Канары точно. Туристический сезон в самом разгаре, — сказал Гена.

— Ну влипли туристы в историю! — покачал головой Андрей. —Если бы не «Катунь», куда бы они сели? В нефть.

— Вон их сколько сидит! — ткнул в окно пальцем Мишель де Бре, показывая на птичьи тушки, что медленно проплывали мимо нас, вперемежку с погибшей рыбой.

— Сдохнут, нет? — спросил Мишель де Бре и погладил птичек на ладони у Андрея.

Ивонтьев пожал плечами.

— Пока живы.

— Дай-ка я их боцману отнесу, — предложил Мишель де Бре. —Он орнитолог. У него там говорящий попугай есть. Компанию ему составят. Поговорят.

— Неси, — согласился Андрей. — Он их покормит, он знает как. Помереть не даст.

Я удивился, впервые услышав, что у боцмана в каюте живет попугай. У нашего хозяина палубы, оказывается, ость говорящий друг. И, видимо, все знали об этом, только я — нет.

Мне не раз приходилось по ночам будить боцмана на вахту. На промысле, когда пошла большая рыба, Носач снял всех матросов со штурвала, поставив вместо них нас троих: боцмана, начпрода и меня. Но я никогда не видел и не слышал попугая в каюте боцмана. Что боцман — парень начитанный и знает языки, это я знал, своими глазами видел у него на столе Фолкнера на английском языке. А вот что он орнитолог, не догадывался.

Мишель де Бре понес летучих странников боцману.

За все это время капитан не сказал ни слова, хотя обычно посторонние разговоры на руле пресекал.

...Через два часа мы вышли на чистую воду, и она показалась нам чудом из чудес. Простая чистая вода, на которую мы никогда не обращаем внимания, как прекрасна, оказывается, она!

ПРИЗНАНИЕ В ЛЮБВИ

Уже полмесяца в пролове.

Ни одного хвоста в трале. Настроение у всех паршивое. Матросы ропщут, валят всю вину на капитана. Когда есть рыба — хвалят, превозносят его, когда нет — хают.

— У нас сейчас одно спасение — луфарь, — говорит штурман Гена. — На луфаре мы выполним план.

«Луфарь, луфарь»!.. Уж сколько раз я слышал об этом нашем спасителе. Где ты, луфарь?

Все ждут приказа капитана менять курс и бежать в тропические воды, где луфарь должен собраться на нерест. Но капитан молчит, и мы прежними галсами бороздим этот район промысла, процеживаем своей огромной «авоськой» океан и дергаем «пустышку». И на судне все время, как заклинание, как избавление от тяжелой болезни: «Луфарь, луфарь!..»

Ночами капитан приходит в рубку, хмурый, помятый коротким нездоровым сном. В тапочках на босу ногу, в распахнутой на груди рубашке навыпуск, с неизменной сигаретой в уголке упрямо сжатого рта, он шаркающей походкой пересекает затемненную рубку. Пепельные волосы спутаны, сильно побит сединой за последнее время его русый чуб, глубокие морщины прорубились еще глубже, лицо обрезалось, глаза провалились в черные глазницы, взгляд стал жестким, холодным.

— Ну? — хрипло спрашивает он.

— Нет ничего, — с виноватой поспешностью отвечает штурман Гена, поднимая голову от светящегося экрана фишлупы, где самописец чертит две жирные черные линии—"поверхность океана и его дно. Одна — верхняя — ровная, другая — нижняя — волнистая, с резкими скачками то вверх, то вниз, а между этими линиями, где должна гулять рыба и фиксироваться «бляшками» на фишлупе, — пусто. Давно уже пусто.

— Плохо рыбачишь, — с усталым безразличием делает замечание Носач и, отодвинув, как предмет, штурмана в сторону, нависает над фишлупой.

Штурман молчит, только красивое лицо его принимает обиженное выражение да легкая ухмылка касается губ: де, мол, сам-то как рыбачишь, молчал бы уж! Но ухмылка эта мгновенно улетучивается, если Носач поднимает глаза, и вся фигура Гены изъявляет готовность незамедлительно выполнить любое приказание капитана.

Все затихают, когда в рубке появляется хозяин. Фомич, случайно выглянувший из своей каморки, поспешно скрывается. Володя Днепровский почти на цыпочках уходит от штурвала, где он развлекал меня байками, к пульту управления лебедками и оттуда осторожно наблюдает за капитаном. Бесшумно скользит по рубке штурман Гена, показывая начальству, что он занят делом, а не просто торчит здесь, и то заглядывает зачем-то в локатор, то исчезнет в штурманской, то на всякий случай проверяет курс по компасу и строго округляет глаза на меня, если я отклонился на полградуса. Я же замираю у штурвала, стараясь как можно точнее держать курс, — в моей памяти хорошо сохранилось, как в начале рейса капитан попер меня от руля.

Носач смолит сигарету за сигаретой, прикуривая одну от другой, роняет пепел. Под ним всегда серый натоптанный круг, этот пепел наутро будет убирать Мишель де Бре, каждый раз повторяя знакомую фразу: «Корабли революции должны быть чистыми», но откуда она—я никак не могу вспомнить.

Хмурым взглядом Носач неотрывно смотрит в фишлупу, следит за росчерками самописца и курит, курит...

На судне по-ночному тихо, сонно, только под ногами бессменно работают двигатели, отчего палуба постоянно мелко вздрагивает. На ярко освещенной прожекторами корме, недавно еще безлюдной, работают добытчики. Они уже прознали, что капитан в рубке. Как это им стало известно, не знаю, но уже старательно чинят запасной трал. Деловито суетится Зайкин, негромко подгоняя матросов и частенько бросая взгляды на широкое заднее окно рубки, где маячит Володя Днепровский. Он-то, видимо, и подал знак добытчикам.

За кормой у нас, где-то в глубине океана, болтается пустой трал. Несколько часов тащим его, вахта за вахтой, не поднимая на борт, — показаний на фишлупе нет.