Анатолий Соболев – Якорей не бросать (страница 59)

Вот и сейчас стоит рядом со мной и заливает. В рубке прохладно и от того, что Володя только что прошелся мокрой шваброй по палубе, и от ветерка, что гуляет по рубке, попадая в нее через открытые двери и окна. Хорошо!

Гена убрался в штурманскую колдовать над картой, определять наше точное местонахождение в океане. Капитан сидит в радиорубке, хочет связаться с начальником промысла. Руль у меня на автомате, и я, поглядывая на чистый от судов горизонт, слушаю Володю. Любит он повспоминать о своей солдатской службе и все смешные случаи.

— Я, знаете, почти каждый день после отбоя лестницу в казарме драил. Ляжем спать, кто-нибудь что-нибудь ляпнет — я хохочу. А старшина роты тут как тут. И наряд мне вне очереди —лестницу мыть до четвертого этажа. Шестьдесят четыре ступеньки. Я их все в лицо знал, у какой где какая щербинка.

— А это не ты меня в гальюн послал вместо каюты старшего помощника? — спрашиваю я, вспомнив свое первое появление на «Катуни».

— Я, — сознается Володя. — Думал, что за мужик тут ходит. Извините.

— Чего уж теперь.

Володя облегченно вздыхает и, облокотясь на пульт управления, так и не успев вынести ведро с грязной водой и мокрую швабру, заливается соловьем:

— Боцман у нас был. Зверь. Его даже капитан боялся. Это когда я на «Пингвине» ходил...

Слева на горизонте, на блекло-зеленой глади океана прямо из воды вырастает белая скала и все увеличивается и увеличивается в размерах. В бинокль рассмотрел— судно, надстройка в несколько этажей. Каждый этаж имеет черные точки окон. По этим окнам и подсчитали — шесть этажей. Большая лайба!

— ...Рыбачили мы у Кейптауна. Морских львов там — уйма! Один из них попал в трал, вытащили на палубу. Возмущается, орет. Мы его хотим по слипу в воду спустить, а он думает, что мы на него нападаем, и кидается на нас в контратаку. И орет благим матом. Один из матросов бросился бежать...

Вырастает из воды транспорт быстро, будто кто выталкивает его снизу. Идет хорошим ходом. Узлов тридцать, поди. Вон уже и бурун перед носом белеет. Пустой, видать, потому и ход хороший.

— ...Ну, лев за ним, а тот в коридор и по всяким трапам удрал. Лев один остался, давай выход искать. А тут боцман в каюте спал, дверь открытая была. Лев в каюту залез, рявкнул. А боцман в «ящике» лежал, за шторкой. Спросонья понужнул: «Мать-перемать, кого тут носит! Спать не дают!» Отдернул занавеску, глядь — лев! С перепугу шторку задернул и заблажил: «Спасите!» А лев лезет к нему в постель. Ну, тут боцман так заорал, что даже лев отшатнулся. А боцман через льва сиганул — и как ветром из каюты выдуло. Лев тоже из каюты. Вылетели оба и в разные стороны поперли, и оба ревут благим матом...

Я прикидываю: кто из нас вперед проскочит перед носом другого — мы или этот транспорт? Мы с тралом ползем, а иностранец на всех парах прет. Пожалуй, он быстрее дойдет до точки пересечения наших курсов. А если нет, то по правилам обязан он уступить нам дорогу. Во-первых, мы с тралом за кормой и у нас на мачте висят «корзинки» — знак, говорящий, что судно идет с тралом. Во-вторых, мы идем с правого борта у него, а при такой ситуации, по правилам судовождения и безопасности мореплавания, он обязан уступить нам дорогу.

— ...Выскочил боцман на палубу, кричит: «Кто мне льва подсунул? Чьи это штучки?» Потом он говорил, что ему как раз милая снилась, будто она его обняла, а тут этот лев. Обидно, конечно, понять можно...

Володя на мгновение замолкает и вдруг говорит:

— Встретимся.

— Что? — не понимаю я сразу.

— В одной точке сойдемся. — Володя кивает на транспорт.

Оказывается, он тоже внимательно наблюдает за судном, которое чешет нам наперерез. Транспорт уж весь из воды вылез. Незагруженный. «Бульба» вон какой белый бурун поднимает! Эта «бульба» под ватерлинией делается, чтоб лучше воду расталкивать, когда транспорт загружен.

— Докладывайте, — почему-то тихо говорит Володя.

— Слева по борту судно! — громко сообщаю я, чтобы услышал штурман Гена.

— Дистанция десять кабельтовых, — подсказывает Володя.

— Дистанция десять кабельтовых! — опять во весь голос повторяю я.

Из штурманской торопливо появляется штурман Гена и впивается глазами в транспорт. А тот во всей своей красе на полных парах дует прямо на нас.

— Он что, не видит, что ль? — тревожно спрашивает Гена. — Куда он прет!

Штурман Гена на секунду выскакивает из рулевой рубки на мостик, кидает взгляд на мачту, чтобы убедиться — на месте ли «корзинки».

— Он что! — растерянно повторяет Гена, вбегая в рубку.

Тут только до меня доходит, что вот-вот произойдет катастрофа, одна из тех, о которых я читывал в книгах, и в животе становится пусто. Черт побери, он же вмажет нам! Он нас, как утюг яичную скорлупу, раздавит!

На палубе загорающие матросы тоже увидели транспорт, приподнялись, уставились на него. Кое-кто уже бросает тревожные взгляды на рубку, ждут нашего решения. А транспорт и не думает уступать нам дорогу, несется себе по чистой глади океана, будто он тут один. Его «бульба», подняв белоснежный бурун, целит своротить нам скулу.

На всякий случай я снимаю руль с автоматики и ожидаю приказания штурмана об изменении курса.

Теперь уж хорошо видно, что это — танкер-стотысячник. На черной трубе широкая белая полоса, на которой очерчен голубой лентой овал, а внутри овала написано красными буквами «Essо». Знаменитая нефтяная компания США.

Да, курсы наши пересекаются в одной точке. Теперь это даже я вижу.

— Арсентий Иванович! — бросается к радиорубке штурман Гена.

На его тревожный крик выскакивает капитан.

— Что?! — грозно спрашивает он.

Штурман Гена тычет пальцем в сторону танкера. Мгновенно оценив обстановку, капитан резко бросает:

— На руле, внимание!

— Есть на руле внимание! — отвечаю я как можно четче и весь напрягаюсь.

Носач хватает шнур тифона, и океанскую тишину разрывают частые короткие гудки.

— Подобрать трал! — капитанская команда как выстрел.

Володя Днепровский, опрокинув ведро, в мгновение ока оказывается возле пульта управления лебедками и передвигает рукоятки, врубает машину на полную мощность, чтобы погасить инерцию судна.

— Стоп машина! — новый приказ капитана.

Штурман Гена одним прыжком оказывается у пульта управления машиной и передвигает телеграф на "стоп".

Носач продолжает подавать тифоном прерывистые тревожные гудки.

А танкер надвигается на нас, его громада уже заполнила все небо. Успеем ли мы выскочить из-под его тарана?! Успеем ли?!

Я уже понял маневр капитана. Подбирая трал и застопорив машину, он тормозил движение «Катуни». Огромный трал за кормой становился якорем и не давал траулеру двигаться вперед по инерции, что всегда бывает при остановке машины. Точный глаз капитана и его огромный опыт выискали единственную щель в этой ситуации, чтобы спасти судно. Если танкер будет идти прежним курсом и при такой же скорости, то, затормозив при помощи трала, Носач дает танкеру возможность проскочить у нас перед носом. А танкер как шел, так и идет.

— Чего они там? — срывается у меня.

— Без рулевого идут, — отрывисто бросает Носач.

Ошарашенный, я не успеваю задать следующий вопрос: «Почему без рулевого?» — как все мы, и те, кто в рубке, и те, кто на палубе, видим, что по правому борту танкера к надстройке бежит человек, он несется по палубе как спринтер и, не снижая скорости, взлетает по наружному трапу все выше и выше, а мы, замерев, не спускаем с него глаз, понимая, что именно от этого "сломя голову бегущего человека зависит наша судьба. Наконец он достигает шестого этажа и скрывается в рубке. И мы видим, как стал опадать белый бурун перед «бульбой» и как за кормой судна, наоборот, выросли белые спасительные волны — танкер дал задний ход и начинает медленно, а потом все быстрее и быстрее заваливаться на правый борт, все больше и больше обнажая нашему взору левый борт, на котором белой краской крупно написано «Locarno».

— Трави ваера! — приказывает капитан. — Полный, вперед! Право на борт! Двадцать!

— Есть трави ваера! Есть полный вперед! Есть право на борт! Двадцать! — одновременно все трое — Володя, штурман и я — повторяем приказ капитана.

Нет, никогда еще так точно, с такой тщательностью не выполнял я приказа капитана, как сейчас. Повернул «Катунь» точно на двадцать градусов, и ни секундой больше или меньше, и замер на этом курсе. И «Катунь», будто понимая, что капризничать сейчас нельзя — не то время! — ведет себя безукоризненно. «Молодец, милая!»— хвалю я ее. Наверное, сейчас бы я смог сдать на аттестат рулевого высшего класса — ллойдовского. Вот уж правда: «Нужда заставит шанежки есть», как говаривала моя бабка.

А танкер все больше и больше показывает нам левый борт и продолжает боком надвигаться на нас всей своею громадой. Уже заслонил собою весь белый свет. Если он коснется нас — раздавит в лепешку. Сейчас все зависит от того, какая щель окажется между нашими бортами. Когда близко сходятся корабли, то их тащит друг на друга, потому что давление воды на внешние борта больше, чем на внутренние, и корабли неумолимо притягивает друг к другу. А на такой скорости, на какой идет транспорт, нас просто расплющит об этот мощный высокий борт, как утлую лодчонку о гранитную скалу. Оцепенело застыли матросы на палубе. Мы разошлись на пределе.

Высокий черный борт танкера пронесся рядом, заслонив солнце и погрузив нас в свою зловещую тень. Опахнуло нефтяным холодом, и танкер, как скала, прошелестел мимо. «Пронесло, так его растак! — Я почувствовал, как ослабли ноги. — Ну, в рубашке ты родился, алтайский парень!»