Анатолий Соболев – Якорей не бросать (страница 51)

— В госпиталь! — приказывает капитан.

Зайкин не может идти. Матросы уносят его на руках.

Мишель де Бре подскакивает к сому и острым шкерочным ножом ловко и быстро вырезает шипы и выбрасывает их за борт.

— Все! Теперь он кастрирован, теперь он ничего не сделает, — подмигивает он нам.

Чиф заливается лаем, то подскочит к сому, то отскочит, видимо, понимает, что тот что-то натворил и надо с ним расправиться, но робеет, и потому в его лае слышны истеричные нотки.

— Ладно, ладно, — успокаивает его Мишель де Бре. — Не трать нервы.

А матросы вспоминают разные случаи из рыбацкой, полной опасностей жизни, но вспоминают в основном смешное:

— У нас вот раз попала в трал луна-рыба, так судовой пес со страху запоносил.

— А у нас морского льва заловили, он за всеми по палубе гонялся и орал. Матом, наверное, крыл. Один парень из-за него голову расшиб. Еле за борт столкнули.

— Кого? Парня?

— Да нет, льва этого.

Матросы — кто сочувственно вздыхает, кто смеется.

— Это что! А мы вот акулу заловили. Лежит она себе на палубе, думаем — уснула. А тут моторист вышел и говорит: «Сфотографируйте меня рядом с ней». Встал, ногу ей в пасть засунул, стоит, как Наполеон. Его чикнули. И только он отвернулся от акулы, а она вдруг оживела да как даст ему хвостом под зад — он полетел, как ангел. Его в этот момент еще раз чикнули. Первая фотография не получилась, а вторая очень хорошо вышла. Долго у нас в столовой висела как наглядный пример по технике безопасности. А моториста потом трясло с неделю. Как вспомнит, что ногу держал в акульей пасти, так заколотит его. Могла бы оттяпать запросто, если бы раньше очухалась.

— Эй, кончай травлю! — кричит рыбмастер. — Начинаем работать!

И расставляет матросов на шкерку.

Опять стоим за столами. Теперь и на нашем есть циркульная электрическая пила — поставили механики. Визжит пила, брызгает кровью, отсекая рыбьи головы. На пиле штурман Гена. Хватает сразу по две сабли и сует под диск. Рационализатор! А лебедчик Володя стоит против меня и орудует шкерочным ножом не хуже старшего тралмастера. Веселый, неунывающий, всегда с улыбкой под пшеничными усами, он на любом месте работает с удовольствием, и чувствуется, что ему нравится быть рыбаком, находиться среди сильных веселых матросов, нравится размять косточки, поработать до стона в мышцах, а потом попариться в баньке, разомлеть, напиться чаю и уснуть здоровым крепким молодым сном.

После службы, еще совсем юным прикатил он в Калининград с пятью рублями в кармане. Никогда в жизни не видел моря, да и где его увидишь на Черниговщине! Но с детства мечтал стать моряком. Когда призвали на службу, просился на флот, но попал в ракетчики. После демобилизации решил добиться своей мечты. Сначала работал в порту грузчиком — сила есть! И все никак не мог попасть в море. Потом добился своего и на торговых судах обошел весь мир. Где только не побывал: и в Индии, и в Южной Америке, и в Австралии — по всем океанам прошлепал, посмотрел белый свет. Четыре года плавал. Потом женился, осел на берегу. Но долго не выдержал, сбежал в море с рыбаками. Опять два года плавал. Жена настояла на своем, вернулся на берег. С год поработал на рыбокомбинате и опять махнул в море. И жена махнула рукой: плавай!

«Навигаре нецессе эст!» («Плавать по морю необходимо!») — любимая поговорка Володи. «Без моря что за жизнь — прозябание!»

Теперь он доволен: и жена не ругает, и мечта сбылась. Потому, видимо, и настроение у него всегда хорошее, всегда улыбается. Шкерочный нож так и играет в его руке.

— Давай, давай! — весело кричит он штурману Гене. — Шевелись!

И стучит рукояткой ножа по скользкому от молоки столу.

— Вас вон сколько, а я один! — хрипит в ответ красный от натуги штурман Гена, молниеносно отсекая рыбе головы.

Его не надо подгонять, работает он виртуозно и сам кого хочешь подгонит. В работе он не ищет легких мест. Но почему-то, когда смотрю на работу Володи Днепровского и штурмана Гены, думается мне, что к разным целям они стремятся. Одному — работа удовольствие, человеческая необходимость, а другому... Другой за этой работой видит кассу на берегу. Работают же оба — позавидуешь: ловко, сильно, азартно. Только азарт разный.

За шкерочным столом и Римма Васильевна. Она уже успела перевязать ногу Зайкину и вновь вернулась на палубу. Рядом с ней Шевчук. Лицо в поту, смеется. Поглядывает на меня, подмаргивает — ну как, мол, здорово! Вот она — настоящая работа рыбака! Руки его так и мелькают. Не отстает от него и Римма Васильевна. Я сейчас их всех люблю, они мне очень по душе такие вот — потные, тяжело дышащие, измазанные кровью, чешуей, молокой и внутренностями. Лиц почти не видно — покрыты коростой спекшейся на африканском солнце бурой грязи. А штурман Гена все продолжает брызгать из-под пилы рыбьей кровью и чешуей.

Чувствую, что начинаю сдавать. Уже не так легко ходит рука с ножом, уже отекли ноги от напряженного и недвижного стояния на месте.

Все сильнее и сильнее жжет солнце. Ни ветерка, ни дождичка с океана. И сам океан как расплавленное олово. Даже от воды духота. Африка рядом.

Скорей бы уж кончалась эта подвахта! Не выдюжу. «Ладно, не ной! — прицыкиваю на себя. — Другим не легче». Вон еле тащит корзину рефмеханик Эдик, смуглый, маленький, подвижный и безотказный. На подвахте всегда на самом трудном месте — на подаче. А силенок у него — не очень.

Кидаю ошкеренную рыбину в корзину, а попадаю в него.

— Кто это меня? — недоуменно спрашивает Эдик, уже готовый улыбнуться в ответ на шутку.

— Извини. Я.

Эдик улыбается, мол, бывает.

Кидаю вторую и — что за черт!—опять в него.

— А сейчас кто? — поднимает голову Эдик, уже без улыбки.

— Извини. Опять я.

Кидаю третью и снова вместо корзины попадаю в Эдика. Ну что за напасть!

Эдик смотрит на меня укоризненно и подозрительно.

— Не буду больше, — заверяю я и четвертой рыбиной хлещу ему прямо по лицу. Будто кто нарочно направляет мою руку. (Позднее понял, что это от усталости, руки уже не слушались.)

«Ну, — думаю, — сейчас взорвется!» Но Эдик обиженно качает головой и молча идет к шлангу умываться. Только нагибается, как кто-то врубает полный напор, и тугая струя бьет Эдику в лицо, чуть с ног не сшибает. «Сейчас озвереет», — жду я. Нет, наоборот, смеется. Возвращается к столу весь мокрый, зато чистый.

— В сапоги налил, —смеется Эдик, показывая ослепительно белые зубы. Он уже загорел, черный как африканец, и зубы резко выделяются на смуглом лице.

Вода по резиновому фартуку скатилась в сапоги, налилось порядком, слышно, как хлюпает она у него в бахилах. Но выливать он не стал: некогда — идет шкерка. Мокрое шлепанье рыбы, стук ножей, визг циркульных пил, тяжелое дыхание матросов... Темп, темп, темп!

Сизая дымка, что была с утра над океаном, рассосалась, и над головой плавится белое тропическое солнце. Жжет зверски. Пот заливает лицо, выедает глаза, но утираться некогда — за кормой уже всплыл и подтащен к слипу новый трал, набитый втугую рыбой. Надо быстрее освобождать палубу для новых тонн.

Шутки и смех стихли. Все работают на пределе. С остервенением. Рвутся, как спортсмены к финишной ленточке. Скорей, скорей!

А силы уходят. Еще немного, еще чуть-чуть, и я — пас. Скорей бы уж кончалась подвахта.

— Музыку! — хрипло кричит капитан, увидев в окне рубки Тин Тиныча. Тот кивает в ответ и спешит в радиорубку.

И через минуту над океаном наяривает русская плясовая. Матросы оживляются, веселее стучат ножи, утихнувший было азарт работы снова разгорается. Слышится смех.

— Шевели лаптей, робяты! — подбадривает Егорыч, начпрод. — Дярёвня близко.

— Давай, давай! — выдыхает штурман Гена и яростно отсекает рыбьи головы.

Капитан, на минуту прекратив работу, вытирает пот и говорит:

— С англичанами рядом ловили. Отдадим оба трал, ихний капитан вынесет кресло на палубу и кричит: «Мастер, мюзик!» Заведем ему русские песни. Сидит, курит, слушает. Больше всего «Калинку» любил.

— Эй, кто-нибудь! — кричит Мишель де Бре пересохшим ртом. — Полосни из шланга!

Андрей Ивонтьев быстро подскакивает к шлангу, врубает воду, кричит:

— Сейчас я вам, мальчики! Сейчас я вас, красавчики!

Мощная струя забортной воды хлещет по рядам матросов за шкерочными столами. Крик, хохот, фырканье. Соленая тугая струя бьет мне в лицо, в грудь, чуть не сбивает с ног. Разгоряченное тело охватывает озноб, и сразу же проходит усталость. Ух, здорово! Будто заново народился.

— Кончай! — кричит Егорыч, отфыркиваясь. — За борт смоешь, лешак!

Будто невзначай Андрей окатил с головы до ног и капитана и, перекрывая вентиль, с опаской косит глазом на Носача. Капитан же снисходительно усмехается: он понял все. Андрей облегченно улыбается: кто знает, чем бы это могло кончиться! Капитан у нас с характером.

И опять шкерка, опять работа —по сторонам некогда глянуть.

Ну наконец-то все!

Быстро убираем тяжелые столы. Сгребаем деревянными гребками с палубы рыбьи головы, хвосты, обрезки и бекаса к мукомолке в «карман». Дружно кричим:

— Пошел! Пошел!

И наваливаемся на гребки, упираясь ими в гору бекаса и рыбьих отходов. Мишель де Бре поливает гору из шланга, чтобы разбить ее, разжижить. И вот стронулась она, пошла-пошла! Мы ускоряем шаг и уже бежим, чтобы не потерять инерции, чтобы не застопорить. Бегу из последних сил, запнусь — не встану. На подмогу кидаются еще несколько человек, и с дружным криком, со свистом заталкиваем мы эту гору в мукомольный «карман», к горловине. Довольные, идем к новой куче, и все повторяется снова. А ноги уже дрожат, подкашиваются.