Анатолий Соболев – Безумству храбрых... (страница 9)

—Обиделся? Чудак!

— Ну! — взгляд Жигуна потяжелел.

— Беру, беру.

Жигун показал на кормовой кубрик.

— Здесь ваше место, располагайтесь.

Ушел в рубку.

— Ну и народ пошел! — покрутил головой Женька вслед старшине. — Обматеришь — обижается, в глаза плюнешь — драться лезет. Чего взъелся? Шуток не понимает!

— Не болтай чего попало, — заметил Мухтар (так звали казаха). — Язык не курдюк овечий, не тряси без толку. А катер наш не калоша, а плавединица.— Вот тут жить будете. Здесь тепло, есть печка.

По трапику в четыре ступеньки ребята спустились в кубрик. Он сверкал чистотой и порядком. Аккуратно свернутые водолазные рубашки лежали на рундуке; направо от трапика стояла железная печка; в ней с гудением пылали дрова. Горка смоляных чурок лежала рядом. Чувствовалось, что на катере есть хозяйская рука.

В кубрике было жарко натоплено, пахло суриком, олифой свежепокрашенных стен и резиной водолазных рубашек.

Напротив входа и по левому борту — двухъярусные койки. Женька критически осмотрел их, спросил неизвестно кого:

— Долго мы на этой плавединице загорать будем?

Никто не ответил.

За тонким бортом плескалась вода, поскрипывали кранцы.

Толик задумчиво посмотрел в иллюминатор на заснеженные береговые сопки, на низкое, хмурое небо, на бессильный цвет воды, иронически, с полупоклоном сказал:

— Поздравляю с началом службы в действующем флоте.

Сырой леденящий ветер воет в разрушенных этажах, зло бьет в лицо снежной порошей, жесткой, как дробь, и, перевалив сопки, уходит в тундру.

Прифронтовой Мурманск во тьме.

Тяжелые шаги патруля. Узкий луч фонарика вырвет из черноты лицо, документы — и опять мгла.

Ночь. Полярная.

В порту лес рангоута, мелодичный, как игра на ксилофоне, перезвон корабельных склянок. Снуют неутомимые буксиры, дымят, гукают, сипят паром. Дремлют океанские транспорты. Кивая длинной, как у жирафа, шеей, портальный кран выуживает из трюмов огромные тюки, бочки, ящики. В воздухе густо висят "вира!", "майна!" и заливистый свист боцманской дудки. Над всем этим властвует крепкий запах рыбы и смоляных досок.

Федор лежал на верхней койке, упираясь головой в одну стенку кубрика, а ногами — в другую. Если, лежа на спине, согнуть ноги в коленях, то они упрутся в подволок. — "Прокрустово ложе, — думал Федор. — Чуть подлиннее был бы — не уместился".

И в этом кубрике, где нет ни одного свободного сантиметра, придется жить.

Заложив руки за голову, Федор глядел в черноту иллюминатора на противоположной стенке, у ног.

На нижней койке под Федором шумно сопел во сне Степан. Спокойно дышал Женька, тоже внизу, под Толиком. А на койке Толика тихо. Может, не спит?..

Где-то рядом — фронт, а матросы и солдаты ходят без оружия, в клубе крутят кино, офицеры приходят с женами. Странно! Не так представлял себе Федор прифронтовую полосу, ведь это же почти фронт! Думал, тут все не расстаются с оружием, днем и ночью начеку, глаз не смыкают у пулеметов и пушек, и не до уставов. А сегодня он видел, как в штабе начальник строевой части майор (во флоте — и майор, а не капитан третьего ранга) дал наряд вне очереди матросу за неначищенные пуговицы на шинели. И девушек военных много. Женька уже познакомился с какой-то радисткой, уже договорился идти завтра в кино. Вот черт! Липнут к нему девчата. На Байкале тоже двум сразу голову морочил...

Катер боком терся о сваи, слегка стукался и покачивался. Поскрипывали кранцы между привальным брусом и сваями причала. Совсем рядом, за тонкой металлической стенкой плескалась чугунная вода. Федор почти физически ощущал ее тяжесть.

Тихо. Ночь.

И вдруг в немой выси родился какой-то звук. Он все нарастал и, переходя в пронзительный тошнотворный свист, забивал уши, нос, рот.

Федор, никогда не слыхав раньше такого свиста, вдруг всем своим существом понял, что это падает бомба.

Он вскочил и больно ударился головой о подволок. Хотел схватиться за голову, но рука тут же онемела от удара локтем о переборку. Морщась от боли, свалился кулем вниз.

Свист оборвался на высокой звенящей ноте тяжелым, плотным взрывом.

И вдруг захлопало, зазвенело, затрещало вокруг, озарив кубрик трепетным багровым светом.

Оцепенев, Федор прилип к иллюминатору...

И только позднее Федор восстановил по порядку всю картину ночного воздушного боя.

...Голубые мечи прожекторов в куски рубили аспидно-черное небо, то скрещиваясь в высоте, то расходясь в стороны и втыкаясь в сопки. Вслед за ними пунктирили ярко-малиновые и бело-зеленые пулевые трассы. Ровно шили зенитные пулеметы, и совсем рядом, над головой, грубо, со звоном хлопало скорострельное зенитное орудие; и Федору казалось, что он чувствует удары теплой воздушной волны в грудь.

С противоположного берега залива, с порта, доносились приглушенные пулеметной трескотней взрывы, вспыхивали зарницы. Потом где-то, как показалось, очень далеко, багровым зыбким полотном заколебался слабый свет пожара.

— По порту бьют, — шепотом выдохнул Толик.

— Сейчас нам дадут... — подал голос Женька.

Сдавив плечо Федора горячими чугунными пальцами, в затылок прерывисто дышал Степан.

— Ты куда? — спросил он Женьку, на миг оторвав взгляд от иллюминатора.

Бабкин скакал на одной ноге, натягивая на другую сапог.

— На именины! Мать твою... этот сапог!

И вдруг все смолкло. Странная плотная тишина заполнила уши, будто водой их налили.

Только два голубых луча еще долго и судорожно шарили по небу, да раз протянулась в черный зенит запоздалая тлеющая трасса.

И вновь стал слышен скрип кранцев, плеск волны за бортом.

Степан жадно курил, пуская дым в открытую дверку железной печки. Огонек то вспыхивал, озаряя черные рябинки, то гас, и лицо Степана становилось расплывчатым пятном.

Долго не спали ребята.

Уставившись в темень, вздрагивали от случайных звуков. Вот тебе и мирная жизнь! Нет, все же это и вправду прифронтовая полоса.

Под утро забылись коротким настороженным сном.

Утром сизо дымился залив, ртутно поблескивала в разрывах тумана вода. Сквозь зыбкую пелену выступали рубки стоящих у причала катеров, а дальше, на рейде, смутно вырисовывался силуэт какого-то боевого корабля: не то эсминца, не то линкора.

Глухо пробили корабельные склянки.

Шуршала на воде ледяная крошка. У борта серебрилась узкая лента ледового припая.

Поеживаясь от знобкой свежести, Федор стоял на палубе и вдруг в разрыве седой пелены увидел, что далеко в небе идет воздушный бой. Федор замер. Опять!..

Самолеты, как сумасшедшие, носились друг за друга, сшибались, вертелись, то припадая, то возникая. Слышался глухой ровный стук пулеметов.

— Опять бой! — ошалело крикнул Федор в кубрик.

Толкаясь и застревая в дверях, ребята вывалили на палубу. Уставились, куда показал Федор.

— Черт! Часто, однако... — побледнел Женька.

Однотонный ровный звук пулеметов стал еще явственнее. Которые же самолеты наши? Не разобрать.

С соседнего катера перемахнул через леера матрос в бушлате и мичманке, чудом державшейся на затылке.

— Привет, славяне! — гаркнул, как ни в чем не бывало. — Пополнение? Давай знакомиться. Старшина второй статьи Демыкин.

Был он высок, с непропорционально малой головой; лицо с мелкими чертами и красивым, тонким ртом. Из-под бушлата выпирала могучая, обтянутая тельняшкой грудь.

— А чего вы такие напуганные? — В насмешливых карих, с золотинкой глазах появилось удивление.

— Воздушный бой, — кивнул Федор, стараясь скрыть дрожь в голосе.

— Где? — насторожился старшина, цепко вглядываясь по направлению Федоровой руки. Минуту он внимательно всматривался — и вдруг раскатисто грохнул: — Ха-ха-ха!.. "Воздушный бой!" Ха-ха-ха! Это же чайки кружат!