Анатолий Шигапов – САД ПЕРВЫЙ ВЗДОХ (страница 8)

Тишина.

Глубокая, абсолютная тишина, давящая на уши, как вата, как вода, как слой земли, засыпающий живьём. Тишина, наступившая после того, как ушли люди в чёрном, после того, как рука отпустила дверцу, после того, как чей - то крик спас ей жизнь. Тишина, ставшая единственной спутницей, тюремщиком, судьбой.

Лира сидит в темноте. Не дышит. Смотрит на дверцу шкафа, на тонкую деревянную преграду, отделяющую её от мира, где лежит мать. Помнит руку. Будет помнить всегда. Татуировку змеи, кусающей собственный хвост. Жёлтые ногти с чёрными каёмками. Шрамы и трещины на коже. Мозоли и ожоги. Каждую деталь, каждую линию, каждый изгиб змеиного тела, каждый шрам на костяшках. Этот образ врезался в неё, как клеймо, как проклятие, которое будет носить до самой смерти.

Не знает, почему рука ушла. Почему не открыла дверцу до конца. Почему не схватила, не вытащила из шкафа, как делают с ненужными вещами. Не знает, что чей - то крик спас ей жизнь. Не знает, что тот, кто кричал, был напарником убийц, заметившим приближение других людей. Не знает, что соседи уже идут к их дому, что увидят тело матери, что найдут её, замёрзшую и обезумевшую от страха. Ничего не знает.

Просто сидит в темноте, сжавшись в комок, и чувствует, как внутри разрастается пустота. Страх уходит, оставляя ледяную бесконечную пустоту. Считает. До ста. До двухсот. До трёхсот. Сбивается, начинает сначала. Цифры путаются в голове, как осенние листья на ветру. Не знает, зачем. Может быть, это способ не думать. Может быть, способ не слышать тишины, заполнившей дом. Может быть, способ не осознавать, что мать больше не позовёт.

Не выходит.

Ждёт. Ждёт, когда мать откроет дверцу. Ждёт, когда мать скажет: «Всё хорошо, выходи, всё уже закончилось». Ждёт, когда мать улыбнётся своей тёплой улыбкой, способной растопить любой страх. Ждёт так сильно, что каждую секунду тело напрягается в ожидании, как струна, готовая лопнуть. Вслушивается в тишину, пытаясь уловить знакомый голос, знакомые шаги, знакомый скрип половиц. Ждёт так долго, что время теряет смысл.

Но мать не приходит.

Лира сидела в темноте и тихо плакала. Слёзы текли по щекам, и она не вытирала их - у неё не было сил. Она сжимала камень в руке и думала о маме. О том, как мама улыбалась по утрам. О том, как мама гладила её по голове перед сном. О том, как мама пахла - рекой, мылом и тёплым хлебом. Она закрыла глаза и попыталась представить, что мама рядом. Что она сидит рядом со шкафом и ждёт, когда Лира выйдет. Что она скажет: «Всё хорошо, доченька. Я здесь. Я всегда здесь». Лира так сильно хотела в это верить, что почти слышала мамин голос. Почти чувствовала мамино тепло. Но когда она открывала глаза, вокруг была только темнота. Только холод. Только тишина, в которой никто не дышал. «Мама, - прошептала она, - мама, я не хочу одна. Я хочу к тебе. Я хочу домой. Я хочу, чтобы ты обняла меня. Я хочу, чтобы ты сказала, что всё будет хорошо». Она ждала ответа. Она ждала так долго, что перестала чувствовать время. Но мама не отвечала. Только тишина. Только стук собственного сердца. И она поняла - не умом, а всем своим маленьким телом, каждой клеточкой, каждой каплей крови, - что мама не придёт. Что мама не встанет. Что мама ушла навсегда, как ушёл отец, которого она никогда не видела. Она не знала, что это называется. Она знала только одно: мамы больше нет. И она осталась одна. Совсем одна. Она сжала камень в руке и прошептала в темноту, сама не зная кому: «Я не хочу одна. Я хочу, чтобы кто - нибудь пришёл. Я хочу, чтобы меня нашли. Я хочу, чтобы всё это кончилось. Пожалуйста... пусть кто - нибудь придёт». Она не знала, что кто - то уже идёт. Она не знала, что скоро дверь откроется и в комнату ворвётся свет. Она просто сидела в темноте, сжимала камень и ждала. Ждала, сама не зная чего.

Только тишина. Только стук собственного сердца. И память о руке - той, что врезалась в сознание, как клеймо, как проклятие, как обещание того, что этот мир никогда не будет безопасным, что никогда не сможет спрятаться, что её всегда найдут.

Сидит в темноте шкафа, маленькая девочка, и ждёт. Ждёт чуда, которого не случится. Ждёт матери, которая не придёт. Ждёт, когда закончится этот кошмар.

Но он только начинается.

ГЛАВА 4: Тишина

Темнота. Густая, непроглядная, как чёрная вода, как смола, как та глубина, куда не проникает ни один луч света. Обволакивает, сжимает со всех сторон, проникает в лёгкие, в сердце, в каждую клеточку маленького тела, заполняет собой всё пространство, не оставляя места ни для чего другого. Только собственное дыхание нарушает эту абсолютную, давящую тишину - прерывистое, частое, как у загнанного зверька. Только стук сердца, который, кажется, слышен во всём доме - глухой, частый, как барабанная дробь, как набат, как колокол, звенящий сам по себе, без звонаря.

Ждёт. Не знает, чего именно, но ждёт. Когда мать позовёт. Когда скажет: «Всё хорошо, выходи». Когда улыбнётся своей тёплой, доброй улыбкой, способной растопить любой страх. Когда возьмёт на руки и унесёт из этого шкафа, из этой темноты, из этого страха, прижмёт к груди и скажет, что всё уже позади, что они снова вместе и никто их не разлучит.

Но мать не зовёт.

Лира слышит, как за окном поют птицы. Их голоса звонкие, радостные, совсем не похожие на то, что происходит внутри дома. Щебечут, перекликаются, выводят утренние трели, будто мир снаружи не знает, что внутри этого маленького деревянного дома всё рухнуло, что там, за тонкими стенами, только что случилось что - то непоправимое. Ветер шевелит ветки старых ив, они скребут по стеклу тонкими сухими пальцами, листья шуршат, перешёптываясь о чём - то своём. Вода плещется о берег - река продолжает вечную песню, не останавливаясь, не оглядываясь на маленькую девочку, спрятавшуюся в деревянном ящике. Где - то вдалеке лает собака, и лай кажется таким далёким, таким чужим, будто доносится из другого мира. Мир снаружи продолжает жить. Мир снаружи не знает, что внутри этого дома всё рухнуло.

Но внутри дома - тишина.

Глубокая, абсолютная тишина, давящая на уши, как толща воды на глубине, как слой земли, засыпающий живьём. Тишина, в которой нет ни шагов, ни дыхания, ни голоса матери. Только стук собственного сердца, только собственное дыхание, становящееся всё более прерывистым, всё более частым. Тишина, заполняющая каждую щель, каждую трещину в стенах, каждую пору в дереве. Тишина, проникающая в лёгкие, сжимающая их, не дающая дышать полной грудью.

«Мама, - думала она, прижимая колени к груди и сжимая камень в руке. - Мама, почему ты молчишь? Почему ты не зовёшь меня? Я здесь. Я в шкафу. Я жду. Я тихая, как ты просила. Я не выхожу. Я не плачу. Я не дышу громко. Я делаю всё, как ты сказала. Почему ты не приходишь?» Она ждала ответа, но ответа не было. Она пыталась представить, что мама просто проверяет, слушается ли она. Что мама хочет убедиться, что она умеет ждать. «Я умею ждать, - шептала она про себя. - Я умею ждать очень долго. Я буду ждать столько, сколько нужно. Я не выйду, пока ты не скажешь. Только скажи мне, что ты здесь. Только скажи мне, что всё хорошо». Но мама не говорила. Только тишина. Только холод, который пробирался под кожу, заполняя всё внутри, вытесняя тепло, оставляя только пустоту и страх.

Считает. Сначала до ста. Сбивается на сорок четвёртом - слёзы застилают глаза, делают всё расплывчатым и нечётким. Начинает сначала, шепча числа в темноту, как молитву, как заклинание, которое должно вернуть всё на свои места. Потом до двухсот. Сбивается на сто восемьдесят третьем - слышит, как скрипят половицы в соседней комнате, замирает, прислушиваясь, но это просто старый дом оседает, как всегда. Потом до трёхсот. Сбивается на двести сорок седьмом - слёзы снова застилают глаза, цифры путаются в голове, как осенние листья на ветру. Начинает сначала. Считает, чтобы не думать. Чтобы не слышать той тишины, заполнившей дом. Чтобы не понимать, что случилось что - то страшное, что - то, что нельзя исправить.

Считает до тысячи. Потом до двух тысяч. Потом сбивается, теряет нить и начинает заново.

Потом перестаёт считать.

Проходило время. Лира не знала, сколько. Может быть, час. Может быть, целая вечность. Она чувствовала, как в животе начинается голод - тот самый, привычный, который она знала с детства, когда хлеба было мало, а есть хотелось всегда. Но этот голод был другим. Он был пустым и холодным, как и всё вокруг. Она не хотела есть. Она хотела только одного - чтобы мама пришла. Чтобы мама открыла дверцу шкафа, протянула руки и сказала: «Всё хорошо, доченька. Пойдём, я испеку тебе хлеб». Она закрыла глаза и попыталась представить запах свежего хлеба, но вместо него в носу стоял другой запах - тот самый, который она не могла забыть. Запах крови. Запах того красного, что расползалось по полу. Она открыла глаза и уставилась в темноту, пытаясь прогнать это видение. Но оно не уходило.

Время теряет смысл. Перестаёт существовать как понятие, как последовательность мгновений. Просто течёт мимо, как вода за окном, как река, которая никогда не останавливается. Не знает, сколько прошло - час, два, целая ночь. Солнце начинает подниматься, слабый серый свет пробивается сквозь щели в старых ставнях, сквозь тонкие занавески. Видна полоска света, падающая на пол, на пыльные доски, на босые ноги, торчащие из - под старого пальто. Свет становится ярче, теплее, золотистее, ползёт по комнате, заливает её собой. Утро наступает. А мать всё не зовёт.