Анатолий Шигапов – Ключ от времени. Память и камень (страница 38)

– Потому что, Николай, ты температуру не выдержал! Тут же всё написано! – татарин ткнул пальцем в потрёпанный конспект.

– Да твой Бутлеров сам говорит, что теория – это ещё не практика!

– А без теории практика – это тыканье пальцем в небо! Давай по новой!

Они спорили на равных. Здесь, среди колб и формул, национальность растворилась, осталась лишь пытливость ума. Но за дверью лаборатории мир снова делился на «своих» и «чужих». Уходя, Александр подслушал разговор двух профессоров в мундирах:

– …талантливый малый, этот Мухаметзянов. Но возьмём ли мы его на кафедру? Министерство косо смотрит…

– На кафедру – вряд ли. А вот в лаборанты – пожалуйста. Пусть работает. Польза будет.

Перед самым уходом, уже чувствуя слабое, но настойчивое тяготение к своему времени, Александр решился на авантюру. Он зашёл в типографию «Миллят». Внутри царил организованный хаос: грохот станков, запах краски, свинца и пота. Молодой рабочий, перепачканный чёрным, сгонял свежие оттиски в стопку.

– Можно один номер «Тарджемана»? – спросил Александр.

– Бери, не жалко, – махнул рукой рабочий. – Только осторожней, краска ещё не обсохла. И смотри, не попадись с ним квартальному – он эти газеты, как чертяк ладана, боится. Говорит, от них в головах смута заводится. Он усмехнулся. – А по-моему, смута от безграмотности заводится. Человек читать научился – уже не обманешь, как тёмного барана.

– Сила в слове, – сказал Александр, беря хрустящий лист.

– Сила в уме, который слово понимает, – поправил его рабочий.

Это была лучшая итоговая фраза. Выходя, Александр бережно сложил газету.

Его «коллекция» пополнилась: после пули – символ слепой ярости, и кувшина – символ немой стойкости, теперь у него было печатное слово – символ пробуждающегося, рефлексирующего сознания.

Он возвращался домой с ощущением, что стал свидетелем рождения новой, невероятно сложной силы – национальной интеллигенции. Силы, которая будет бороться не на баррикадах, а в умах; которая проиграет множество битв, но, возможно, выиграет главную – битву за будущее. И он улыбнулся, вспомнив того парня из бани и его «голландскую печь». Прогресс, в самом деле, оказался подобен хорошей бане: в нём в конце концов всем должно стать тепло. А уж во что при этом верить – личное дело каждого. Но до этой простой истины предстояло пройти долгий, тернистый путь.

Глава 27. Лик империи. Казань, 1781-1782 гг.

«Город не есть стены и башни, но люди и порядок в них. Посему надлежит дать каждому граду не только длань защиты, но и лицо, в законе утверждённое, дабы взглянув на оное, всяк понимал: здесь начинается пространство цивилизации, здесь – слуга Её Императорского Величества и всей Российской державы»

Дверь открылась с неожиданной лёгкостью, выбросив Александра не в хаос битвы или бунта, а в странную, залитую бледным осенним солнцем тишину. Он стоял на топком берегу Кабана, но перед ним был не знакомый городской пейзаж, а дикое, неубранное болотце, поросшее бурым камышом и пожухлой осокой. Воздух, густой от запаха сырой земли, прелой листвы и далёкого дыма овинов, был чист и свеж, как после дождя. На том берегу, там, где в его времени стояли многоэтажки, теснилась беспорядочная мозаика деревянных крыш, перемежаемая остриями церковных глав и единственным каменным исполином – Кремлём. Это была Казань, но словно увиденная во сне – провинциальная, почти деревенская, лишённая всякой спешки. Однако в этой пасторальной картине бился невидимый нерв: по просёлку, который лишь в будущем станет улицей, то и дело проносились курьеры в зелёных казённых мундирах, а со стороны Гостиного двора доносился приглушённый гул толпы.

На площади царило необычное оживление. Александр, подобрав невзрачный кафтан и картуз, влился в пеструю толпу горожан – купцы в синих кафтанах, мещане в поношенных зипунах, любопытные татары в тюбетейках. В центре, на свежесрубленном помосте, стоял чиновник с лицом, застывшим в выражении официального благоговения. Он держал большой, натянутый на подрамник лист.

– Внемлите, граждане казанские и всякого чина люди! – голос его звучал громко, но плосковато, будто заученная скороговорка. – Объявляется вам высочайшая милость! По воле и благоволению всемилостивейшей государыни императрицы Екатерины Алексеевны, матери Отечества нашего, сему славному граду Казани отныне и на вечные времена жалуется собственный герб, в законе и правах утверждённый! Он с почти священным трепетом повернул подрамник. На алом поле щита извивался крылатый змей Зилант, увенчанный золотой короной. Толпа ахнула.

– Змий сей, – продолжал чиновник, – издревле символом сего места почитаемый, ныне обрёл новый статус. Он есть знак покровительства и несокрушимой мощи Российской империи! Везде, где сей образ явится – на печати суда, на фронтоне правления, на знамени полка – знайте: здесь пребывают закон и порядок её императорского величества!

Толпа загудела, как потревоженный улей. Рядом с Александром старый купец с окладистой бородой пробурчал, не разжимая губ:

– Змий… На печати змий. Очень красноречиво. Подати, выходит, теперь будем не просто платить, а под гербом. Торжественней.

Молодой подьячий с горящими глазами парировал:

– Батюшка, да вы чего! Это ж честь городу! Теперь мы как Питер, как Москва – с личным гербом! Лицо, понимаете, у города появилось!

– Лицо-то появилось, – вздохнул купец, – да улыбка на нём казённая, неискренняя. Змий он и есть змий. Чувствуется в нём что-то… податное.

Любопытство привело Александра дальше. Вечером, под покровом сумерек, он, ловко притворившись потерявшимся провинциальным родственником писаря, проник в здание Губернского правления. Из-за приоткрытой двери нарядного кабинета, пахнущего воском и старым деревом, доносился оживлённый разговор. За столом, покрытым зелёным сукном, сидели трое: благообразный, слегка усталый губернатор; пожилой, с безупречным париком немец – архитектор; и коренастый инженер с обветренным лицом. На столе лежал не лист, а целый свиток чертежей невероятной длины, похожий на карту неведомого материка. Это был Генеральный план. Архитектор водил изящной указкой по линиям.

– Здесь, ваше превосходительство, мы проводим ось – будущую Воскресенскую улицу. Она должна быть пряма, как луч света. Все эти кривые переулки, эти татарские «очуги» и русские «тупички» – они должны исчезнуть. На смену хаосу придут порядок, симметрия, перспектива!

– А люди, Карл Иванович? – мягко, но настойчиво спросил губернатор. – Их дома, их дворы, их память… Они веками тут селились как удобно, а не по линейке.

– Люди, ваше превосходительство, – снисходительно улыбнулся немец, – существа разумные и ко благу своего кармана восприимчивые. Они оценят преимущества: пожарной команде проехать, карете развернуться, воздуху циркулировать. А что сносить придётся ветхое… Так на смену ему придут каменные палаты! Мы создаём не просто город. Мы создаём образцовый город имперского подданства. Пункт четырнадцатый – обязательная каменная застройка по красным линиям главных улиц.

– Каменная… – протянул губернатор. – Дорогое удовольствие. Губерния не Петербург.

– Зато на века, – парировал архитектор. – И, главное, предсказуемо. Через сто лет любой чиновник, прибывший сюда из столицы, взглянув на этот план, не заблудится. Он сразу поймёт систему. Это и есть суть имперского порядка: единство формы, читаемость пространства.

«Читаемость» этого пространства предстояло ещё внедрить, и на следующий день Александр стал свидетелем первых схваток плана с реальностью. В глубине Старо-Татарской слободы, на кривой улочке, пахнущей дымом и пряностями, появилась команда землемеров. За их работой с мрачным любопытством наблюдали местные жители. Хозяин небольшого, но крепкого дома, пожилой татарин с умным, натруженным лицом, спросил первым:

– Эй, добры молодцы! Что это вы тут верёвочки натягиваете, колышки вбиваете?

– Линию будущей улицы размечаем, дедушка, – бодро ответил молодой подпрапорщик. – По новому, высочайше утверждённому плану. Она у нас тут прямиком пойдёт. А у тебя, значит, сарай да пол-избы на проезжую часть заходят. Придётся, стало быть, переносить. Наступила тишина. Лицо старика стало каменным.

– Как – переносить? – его голос дрогнул, но не от страха, а от непонимания. – Отец мой здесь родился. Я здесь родился. Здесь жена умерла. Это мой дом.

– План, понимаешь, государственный, – уже не так бодро сказал подпрапорщик, чувствуя на себе десятки тяжёлых взглядов. – Для общего блага. Город красивым будет, просторным.

– Мне красота по линейке не нужна! – вспыхнул старик, и в его глазах блеснули слёзы ярости. – Мне мой угол нужен! Где ж я теперь кур держать-то буду? На этой твоей бумаге с линиями? Воздух там, что ли, для них циркулировать будет? Возникло напряжённое, взрывоопасное замешательство. И тут из толпы вышел невысокий, худощавый человек в поношенном сюртуке и старомодных очках – мелкий чиновник из губернской канцелярии, татарин по происхождению. Он подошёл к старику и заговорил быстро, по-татарски, тихим, деловым тоном:

– Слушай, Хасан-абзый. Твой дом, я вижу, добротный, не лачуга. Ты сапожник хороший. По этому новому плану тут будут не просто улицы, а главные дороги. Места самые выгодные. Вместо этого сарая – поставь лавку фасадом на большую дорогу. К тебе вся Казань ходить будет. Стоимость твоего места в десять раз поднимется. Что выгоднее – сарай с курами или лавка с товаром? Хасан-абзый задумался, почесал седую бороду. Логика прибыли, поданная на родном языке, оказалась убедительнее абстрактных императивов «красоты» и «порядка».