Анатолий Шигапов – Ключ от времени. Память и камень (страница 27)

Михляев медленно повернул голову. Его голос, хриплый, но чёткий, как удар топора, прорезал гнетущую тишину:

– Не прахом. Удобрением. Четыре года – это не срок для Вечности.

Он ударил тяжёлым посохом о землю, подняв облачко пыли.

– Ты, Семён! – он ткнул посохом в сторону седого десятника с белым от пыли лицом. – До заката – полный расчёт артели. Двойной подъёмный. Не за труд, а за молчание. Чтобы ни один слух в городе не трещал попусту.

– А ты, – взгляд Михляева упал на молодого приказчика с чернильным пятном на рубахе, – беги в светёлку. Готовь бумагу. Челобитную. Не в Приказ, а прямо Царю Петру Алексеевичу. Пиши правду: «Храм, созидаемый в честь Твоего небесного покровителя, по маловерию и неискусству нашему, пал. Но дух не пал. Просим, Государь, не казны, но умов. Пришли тех, кто камни заставляет петь, а не просто лежать в стене».

Александр, всё ещё не веря происходящему, почувствовал, как чья-то сильная рука хватает его за плечо.

– Ты чего замер, как пень на дороге? Не видишь – люди работают! Тащи бочку с водой туда, к лекарям – двоих из-под завала вытаскивают!

Так, внезапно и без спроса, Александр Зорин, IT-специалист из XXI века, стал «Алёшкой, новым подручным» на самой грандиозной стройке Казани, оказавшейся в момент своего краха.

Через три дня, отмывшись от глины и извести после разбора завалов, Александр был послан в «проектную светёлку». Это был не сарай, а нечто среднее между алхимической лабораторией и чертёжной мастерской. Воздух был густ от запаха сосновой смолы, пергамента и чего-то едкого – то ли кислоты, то ли особого лака.

За столом, похожем на плаху от обилия бумаг, сидели трое. Их называли «государевы московские мастера», но сходство с русскими плотниками заканчивалось на кафтанах.

Старший, тот, кого все звали просто Мастером, с тонким, аскетичным лицом и пронзительными серыми глазами, водил пером по огромному листу ватмана. Он не чертил – он выращивал на бумаге фантастические узоры.

– Ты, новичок, подойди, – сказал он, не отрываясь. – Гляди. Видишь этот завиток? Это не для красоты. Это – мысль. Мысль о том, как свет будет скользить по стене в полдень. Рядом коренастый, с руками, изуродованными мозолями и шрамами, человек что-то бормотал, водя пальцем по схеме фундамента: «…усилить контрфорс… здесь песок, как болото… нужно распределение нагрузки, а не глубина… come un ragno… как паук…»

– Дон Луиджи, успокойте свой тосканский пыл, – усмехнулся третий, молодой и насмешливый, с лицом практичного делеца. – Хозяину Михляеву ваши пауки до фонаря. Ему нужна уверенность. И скорость. Я, слава Богу, из Риги и понимаю, что такое смета. Мастер отложил перо.

– Фридрих прав. Иоганн, – он обратился к коренастому, – твои расчёты верны. Фундамент будет плавающим, сетчатым. Но объясни это купцу на языке прибыли. Скажи: «Ваш храм простоит триста лет и будет приносить вам славу, как хороший капитал приносит проценты».

– А вы? – не удержался Александр, обращаясь к Мастеру. – Вы откуда?

Тот на мгновение встретился с ним взглядом.

– Меня зовут Осип. Я из тех, кого зовут «выезжими». Учился у одного швейцарца в Москве, который строил для князя Меншикова. Мы продаём не камни, а идеи. А идеи, юноша, не имеют отечества.

В этот момент дверь распахнулась, и в светёлку вошёл Михляев. Он обвёл взглядом чертежи, склонившиеся над ними головы, и хмыкнул:

– Ну что, мои заморские кудесники? Наколдовали?

– Мы создали симфонию, Иван Афанасьевич, – с легкой театральностью произнёс Осип. – Где каждый камень – нота. А вместе – гимн.

Михляев долго смотрел на пергамент, где элегантными линиями был изображён храм невиданной доселе стройности и высоты, с колокольней, устремлённой в самое небо.

– Гимн… – повторил он задумчиво. – Гимн чему? Моему тщеславию?

– Нет, – тихо сказал Иоганн-дон Луиджи, поднимая голову. – Гимн вере. Которая способна поднять камень выше облаков.

Михляев медленно кивнул.

– Ладно. Будет вам и вера, и камни, и облака. Но если хоть один кирпич ляжет криво… – Он не договорил, но в его взгляде промелькнула та самая стальная ярость, что была в день обрушения. Сделка между гением и волей была заключена.

Александра определили к артели лепщиков и резчиков. Его жизнь превратилась в череду абсурдных и тяжёлых приключений. Его обязанностью было носить воду для замешивания алебастра. Два огромных кувшина на коромысле. Старый мастер Гаврила, резчик с лицом, похожим на высушенную грушу, грозно наставлял:

– Воду, Алёшка, не из колодца, а с родника за Поганным озером. Там она мягкая, для лепки годная. И беги, не расплескай! А то вместо ангела у меня чертёнок морщинистый получится!

Александр, привыкший к «бегу» за кофе в офисном коридоре, к концу первого дня чувствовал, что его плечи отваливаются. На обратном пути он споткнулся, и половина драгоценной воды выплеснулась. Вернувшись, он робко протянул полупустые кувшины. Гаврила посмотрел на него, на воду, вздохнул и сказал с убийственным сарказмом:

– Ничего. Сделаем ангела-аскета. Будет он худой, духовный такой. Как дьячок после поста.

Через неделю ему доверили точить инструменты. Сидя у точильного круга, который крутил подслеповатый мальчишка-подпасок, Александр точил стамески и штихели, слушая разговоры.

– Камень, он, Алёш, как баба, – философствовал молодой лепщик Федот, с виртуозностью создавая из алебастра виноградный лист. – Грубый силуэт – это юбка. А вот эти прожилочки, этот изгиб – это уже намёк на то, что под юбкой. Тонкая работа!

– Федот, богохульник! – кричал на него с верхних лесов Гаврила. – Ты у меня святой лик так не высекай, с похабными намёками!

– Да я, Гаврила Петрович, лик-то и не трогаю! Я карнизы делаю, они неодушевлённые!

На фоне этого народного балагана работал Иоганн-дон Луиджи. Он ходил по лесам с отвесом и медным угломером, что-то постоянно проверяя, и бормотал проклятия на смеси итальянского и русского:

– Мадонна! Опять криво! Русские «чуть-чуть» – это десять сантиметров! Алёшка! Подь сюда! Держи шнур, пока я промерю этот проклятый восьмерик! Александр держал, замирая от высоты, а итальянец, цепляясь за верёвки, ворчал:

– На родине, у Сан-Пьетро, у меня блоки так подгоняли, что волосок не просунуть. А здесь… “и так сойдёт”! Кошмар!

Однажды Александру поручили отнести в мастерскую золотильщика Якова ящичек с сусальным золотом – тончайшими, дышащими листочками в папиросной бумаге.

– Несёшь, Алёш, как архиерейскую чашу, – наставлял приказчик. – Один чих

– и твоей зарплаты на десять лет не хватит.

Александр шёл, боясь дышать, как по минному полю. И почти у самой мастерской на него выскочила дворовая собачонка, гнавшая кота. Он отпрянул, ящик выскользнул из рук и упал. Крышка отлетела. Листочки золота, подхваченные внезапным порывом ветра, взметнулись в воздух и разлетелись, как стая огненных бабочек.

– А-а-а-а! Золото! – завопил Яков, выскакивая из дверей. – Лови! Лови его! Начался сюрреалистический хаос. Плотники, каменщики, подмастерья бросились ловить улетающее золото, подпрыгивая, хлопая шапками. Один листок прилип к вспотевшей лысине десятника Семёна. Другой облепил морду той самой собаке, превратив её на миг в сказочного зверя. Третий унёсся к самым верхним лесам. В этот момент на дворе появился Михляев. Все замерли в ужасе. Купец окинул взглядом эту комичную картину: люди в пыли и поту, ловящие воздух, позолоченную собаку и лысину своего десятника.

К удивлению всех, его лицо дрогнуло. Не гневом, а… сдерживаемым смехом.

Он фыркнул, затем рассмеялся коротко, жёстко.

– Ну что, украсили? – крикнул он. – Теперь у меня и псы златые ходят! Яков, списывай убыток на «чрезвычайные обстоятельства – Божье дуновение». А вас всех, лежебоки, – он обвёл присутствующих взглядом, – на ужин сегодня

– пустые щи! Чтобы золото в животах не сверкало!

Все вздохнули с облегчением. Катастрофа обернулась легендой, которая будет передаваться на стройке ещё много недель.

Постепенно Александр втянулся в ритм. Он уже не боялся высоты, ловко бегал по лесам, научился отличать известняк от алебастра и понимать итальянские ругательства Иоганна. Он видел, как под руками Гаврилы рождались лики ангелов, полные спокойной силы; как Федот лепил гирлянды, в которые вплетал то лист дуба (символ крепости), то таинственный цветок, привезённый, по его словам, «с самого Афона». Однажды вечером, когда основные работы закончились, Александр задержался, помогая Гавриле укрывать свежую лепнину от возможного дождя рогожей.

– Скажи, Гаврила Петрович, – спросил он, – вот этот храм… он ведь о чём-то?

Старик, присев на ящик, вынул кисет.

– Как не о чём? Всякая постройка – она про того, кто строит. Михляев строит – чтобы помнили. Мастера эти, заморские, – чтобы красоту свою показать. А я вот… – он затянулся, выпуская струйку дыма. – Я строю, чтобы внук мой, когда вырастет, привёл сюда своего внука, ткнул пальцем в этот самый завиток и сказал: «Это мой дед Гаврила резал. Видишь, как чисто?» Вот и всё. Моя молитва – не в словах, а в камне. Чтобы через сто лет кто-то рукой провёл и подумал: «А ведь мастер любил своё дело».

В этот момент из-за угла вышел сам Михляев. Он был один, без свиты. Увидел их, кивнул.

– Не спишь, старик? Небось, сердишься, что сроки гонят?

– Гонят-то гонят, Иван Афанасьевич, – ответил Гаврила, не вставая. – Да только спешка – она на лике святом морщины делает. А морщины святым не к лицу. Михляев усмехнулся.