Анатолий Самсонов – Знак креста (страница 20)

Разбудил комбата, однако, не мальчишка – связист, а вестовой от комполка, прибывший с докладом о том, что обещанные «дегтяревы», ПТРы и трофейный МГ в расположение батальона доставлены. Отпустив вестового, комбат глянул на сонного и виновато хлопающего глазами мальчишку связиста, простительно махнул ему рукой, зябко поёживаясь, вышел из блиндажа и наткнулся на комроты Боксера. Отгоняя зевоту и прикрывая рот рукой, тот сказал: – Крепко спишь, командир. Не слышал даже когда я пришел к тебе, и когда вышел.

– Не ко мне ты пришел, а к себе. Это и твой командный пункт.

Светало. Восток готовился полыхнуть заревом восхода.

Мужчины закурили. – Все хочу спросить тебя, комбат, кое о чем, – крепко затянувшись, начал комроты.

– Валяй, – разрешил Буров.

– Вот скажи, почему ты Бубенко назначил командиром роты, и почему ты обращаешься к нему только по фамилии, хотя все его кличут Бубном? А меня всегда называешь Боксером? Используешь кличку. Почему?

– Потому. Бубенко вор в законе. И эту кличку – Бубен, или погоняло, как они говорят, ему дали уголовники. Для них он Бубен. А для меня Бубенко. Не хочу я, пойми, уподобляться карманнику Сопле, домушнику Какеру, мошеннику Хрюне или мокрушнику Бачбану и обращаться к нему так, как обращаются они. Вот поэтому он для меня Бубенко. Почему поставил его на роту? Да потому, что уголовники подчиняются ему беспрекословно, как они говорят потому, как если что не по его, так он сразу левой в хлебало, а правой в бубен. А еще поставил его на роту потому, что у него с немцами старые счеты. Да, да старые.

Вот, послушай. Он родом из города Ровно.

Это было еще в Гражданскую во время оккупации Украины немцами. В соседней хате обосновался немецкий офицер, а хозяев дома с детьми выгнали в хлев. Младший брат Бубенки однажды зачем-то залез через окно к немцу в его комнату и попался. Офицер приказал выпороть его. После этой порки пацан стал кашлять и мочиться кровью и вскоре умер. Бубенко немцу за брата отомстил. После очередной офицерской попойки, когда тот крепко задрых, залез к нему через окно и зарезал. В отместку немцы сожгли и дом, и хлев вместе с хозяевами и детьми. Все это происходило на глазах Бубенко. Да-а. А теперь Ровно опять под немцами. А там его мать и сестра. И, кстати, он, Бубенко, далеко не дурак, и понимает, что и от него самого теперь зависит их освобождение. Вот такие пироги. А почему ты для меня Боксер? Да потому, что эта кличка, во-первых, не от блатных и, во-вторых, она дана тебе по делу – за праведный мордобой. Всех деталей, правда, я не знаю. Ты бы рассказал – как дело было? – Да что там рассказывать, – вздохнул комроты, – началось все это в Бресте в тридцать девятом году. Капитаном я был тогда, ротой командовал, в совместном с немцами параде участвовал по случаю завершения Освободительного похода в Польшу. После парада выпивали мы с ребятами, ну, я и брякнул, что, мол, не доведет нас до добра эта наша показная дружба с немчурой, нет, не доведет. И что ты думаешь? На следующий день дернул меня к себе особист. Покачал головой, пробормотал, что надо бы поменьше языком трепать в такой сложной военной и международной обстановке и дал прочитать бумажку. Прочитал я и ахнул: такой же, как я, комроты донос на меня настрочил. Особист у нас мужик неплохой был, ну, я ему и говорю, мол, порви ты эту сраную бумажку, и дело с концом. Опять покачал он головой и говорит: – Нет, не с концом, ошибаешься. Говнюк этот уже и в Особый Отдел корпуса стуканул. Там и решат, что с тобой делать.

В общем, дали мне за одну мою фразу один год лагерей, и попал я в Пермский лагерь. Отсидел от звонка до звонка. В день освобождения привели меня к куму – начальнику лагеря, – подмигнул он мне хитро и сказал, что, мол, отродясь таких как мой приговоров не видал. Всего один, надо же, только один год лагерей! Затем подмигнул опять и сообщил, что в моем деле нет бумажки о лишении меня воинского звания и сказал, мол, обращайся в кадры, может еще и обойдется все. Такой расклад, сказал он мне, означает, что кто-то наверху благоволит тебе. И я тебе хорошую характеристику дал. И потому смело дуй вперед и вверх. Там доложишь, что наказание понес, вину осознал, язык свой укоротил, исправился и, дескать, готов опять в строй.

Добрался я до Москвы и подался в кадры. И что ты думаешь? Захожу я в бюро пропусков и встречаю, думаешь, кого? Да, да, его, стукача, с-суку иудину! Весь чистенький такой, в новенькой форме и «Красной Москвой» пахнет. Что было дальше – припоминаю плохо, будто обухом по голове шарахнули. Помню только, сразу дал я ему в глаз левой, а потом пару раз добавил правой. Он в отключку. Как потом выяснилось, три зуба я ему выбил и челюсть сломал. И опять загремел я в наш лагерь, но уже на три года.

Как только прибыл я с этапом на зону, сразу же меня дернул к себе тот же кум. Рассказал я ему, что тут скрывать, как все случилось, посмеялся он над моей несчастной судьбой, потешной она ему, видишь ли, показалась, затем достал из ящика стола мое дело и показал мне обложку. А там под грифом «секретно» карандашом нацарапано – Боксер. Никому об этой детали беседы с кумом я, понятное дело, не рассказывал, но в отряде меня встретили уже как Боксера. Быстро работает лагерный телеграф. Вот так и было. Да. А теперь я хочу тебя спросить.

– Валяй, пока время есть, – снова разрешил Буров, почесывая перебитый кривой нос и пряча за рукой улыбку

– А что это ты нашего разведчика только по имени-отчеству называешь? – спросил Боксер. Комбат в ответ усмехнулся: – А потом еще спросишь: почему я его снайпера Петровичем называю?

– Ну, да, тоже интересно.

– Раз интересно – слушай, и поймешь. Разведчик наш – Георгий Семенович Хромов происходит из терских казаков. В четырнадцатом году, двадцати лет отроду, хорунжий Хромов в составе Кавказского корпуса Русской Императорской армии участвовал в знаменитой Сарыкамышской операции в Закавказье против османов Энвер-паши. Начальником штаба в турецкой армии Энвер-паши был немецкий генерал фон Шеллендорф. Турция и Германия тогда в союзе были против России. Это он, Шеллендорф, планировал турецкое наступление на позиции русских. А наш Хромов, он и тогда уже был разведчиком, нашел горные проходы и вывел в тыл наступающим туркам наших терских казачков и горных егерей, ну, и врезали они туркам как следует. Дело закончилось окружением и полным разгромом турецкой армии. Объегорил наш Георгий Энвер-пашу и фон Шеллендорфа. Георгия наградили тогда офицерским Георгиевским крестом. Потом были еще два: за Карс и рейд к Трапезунду.

В Гражданскую Хромов воевал на стороне красных, военную службу закончил в Средней Азии, где бил беляков и басмачей. Там на свою беду он познакомился и свел дружбу с Глебом Ивановичем Бокием. Кто такой Бокий знаешь? Ну, да, легендарный революционер, да еще и соратник Ленина и Дзержинского. Так вот. После демобилизации вернулся Хромов на свой Терек, женился, дом отстроил, хозяйством обзавелся, детей нарожали, потом, когда пришло время, колхоз организовал и стал его председателем. В общем, все чин чином. Живи и радуйся. Ан нет. В тридцать седьмом, когда комиссара государственной безопасности Бокия расстреляли как врага народа, нашлись добрые люди и припомнили Хромову и его офицерство, и его дружбу с Бокием, и приплели еще организацию какого-то казачьего троцкистского блока, и загремел ни за понюх табака наш Георгий Семенович в лагерь. Вот так.

Что? Петрович, снайпер наш? Из Сибири он, из Забайкалья. Землю пахал, рыбачил, охотился, детей растил. Как он рассказывает о своих местах: о реке Ингоде, о тайге, о весеннем багульнике, о маньчжурских преданиях русской старины, о духах Шерловой Горы, о древних бурятских дацанах и шаманских чудесах, – заслушаешься. Сказка.

Два охотничьих домика в лесу у него было. Своими руками их поставил.

В одном из них Петрович приютил как-то двух изголодавшихся и полузамерзших беглых священников. Тогда в стране разрушали монастыри и храмы и всячески изводили попов. Понять и принять это верующий Петрович не мог и свое мнение по этому вопросу никогда не скрывал и потому всегда открыто говорил, что мол, кто храмы разрушает, тот Беса усатого ублажает, кто Бога изгоняет, тот рябому Лукавому помогает, а кто слово Господа знает, того рыжий Черт не мает. И было это в самый разгар кампании борьбы в стране с религиозным мракобесием. Но, если мнение свое Петрович не скрывал, то вот о спасенных им попах он предпочел молчать. Но и в тайге ничего не скроешь от иуд. Донесли. После ареста следователи все допытывались у Петровича: на кого это он своими разговорами о Бесе усатом, рябом Лукавом и рыжем Чёрте намекал? – А вы-то сами кого имеете в виду? А? – затыкал их Петрович. И пришили ему, в конце концов, создание поповской контрреволюционной террористической группы, имеющей целью организацию покушения на товарища Сталина. Причем здесь товарищ Сталин? Ну, как же! Всем в округе было известно, что глубоко верующий в Бога Петрович в поле с расстояния в пятьдесят шагов мог запросто попасть из своей берданки в глаз бегущего кабана, а еще все знали, что товарищ Сталин первый безбожник в стране. А коли так, то, имея такие способности, гражданин Петрович, отогревший, накормивший, спасший и угодивший под влияние двух воинствующих попов-мракобесов, непременно попытается рвануть в Москву и во время празднования годовщины Революции что-нибудь отстрелить товарищу Сталину. Вот такая петрушка заварилась с Петровичем. Но Органы пресекли! Во как! И загремел Петрович. Что ты на меня так глянул, Боксер? Ага, понял! Нет, нет! Я вовсе не считаю, что по лагерям ГУЛАГа растырканы только люди без вины виноватые, вроде Семеныча и Петровича. Нет! В лагерях хватает всякой мрази, ты сам это знаешь. Но и таких «семенычей» и «петровичей», ты тоже это знаешь, там полным- полно, хоть пруд пруди. А ведь на таких как они мужиках с крепкими рабочими руками, твердыми характерами, ясными головами и практической сметкой стояла, стоит, и будет стоять Россия. Они – соль русской земли. Да-а. А теперь я у тебя хочу спросить. Как это у тебя Князь да Граф образовались в подразделении и почему ты поставил их впереди, в передовом окопе?