Анатолий Самсонов – Харбинский круг (страница 6)

Через две недели в Москву поступила шифртелеграмма от резидента ОГПУ в Берлине. Предположение Менжинского подтвердилось. Неделю спустя в Гонконге произошла встреча двух людей: азиата и европейца. Кто были эти люди, осталось неизвестным. Известно лишь то, что, облетев пол земного шара, сведения о грядущих поисках знаний древних цивилизаций, о Тибете и Гималаях, словно перелетная птица, приземлились на Японских Островах. Как и было сказано, японских «приятелей» не обидели и не оставили в стороне.

Глава VI. Москва. Гоголевский бульвар. Январь 1929 года.

Взгляд скользнул по стене, по рамке с фотографией Владимира Бехтерева – папы, как его называли между собой ученики, – и уперся в угол, где с отсыревшей стены свисал отставший кусок обшарпанных обоев. Отсюда кусок обоев издевательски походил на кисть руки, протянутой с просьбой о подаянии. – Вот наваждение, каждый раз зимой именно этот лоскут отпадает от стены с приставшей частью основы – обрывком старой газеты. И каждый раз обнажает на стене очередной старый газетный слой. Интересно, что теперь покажет это окно в прошлое? Пойду гляну. – На пожелтевшей поверхности, местами тронутой плесенью, просматривалось грустное лицо последнего российского государя. – Да, брат, совсем не вовремя ты здесь появился. – Рука вернула кусок обоев на место и с силой прижала к стене. – Пока держится.

В прошлом году этот отставший от стены кусок обнажил профиль Ильича с лозунгом «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Теперь царь! Прямо-таки истмат с диаматом! Эх! Теория! Подвела ты меня! Сильно подвела! И не подкузьмила втихаря, а, можно сказать, с размаху, громко врезала по лбу. Эх!

Грохнула входная дверь коммуналки. По коридору протопали торопливые шаги, дверь в комнату распахнулась, и в нее влетел раскрасневшийся на морозе молодой человек. Вместе с ним из коридора в комнату ворвался тяжелый запах не очень хорошо промытого вареного рубца.

– Здорово, Петр, – бодрым голосом поздоровался молодой человек, сбросил с плеча рюкзак, ловким броском через плечо пристроил шапку на оленьих рогах над дверью, туда же запустил свой видавший виды шарф.

Оленья голова с роскошными рогами – наследство от бывших хозяев, унесенных из семейного гнезда революционным вихрем, – являла собой диалектическое противоречие с изящной спартанской простотой оформления комнаты. Ее убранство составляли две солдатские кровати, застеленные серыми сиротскими одеялами, грубо сколоченный стол, большой фанерный ящик с полками, именуемый комодом и потому претендующий на родство с мебелью, и два скрипящих инвалидских табурета, покрытых бесчисленными ранами перманентного ремонта. На одном из них и восседал означенный Петр.

– Привет, Миша, привет. Дверь-то закрой – смердит.

Вошедший Миша отодвинул ногой подальше рюкзак, послушно закрыл дверь и пробормотал: – Вот зажрался, рубец за мясо не считает. Смердит ему, видите ли. – Снял запотевшие в тепле очки в тонкой оправе, протер их свисающим концом шарфа, снова водрузил очки на место. Стянул с себя задубевший тулуп явно дореволюционного кроя и повесил его на ржавый, кривой, нагло торчащий из стены гвоздь. – Так, так, – протянул он, доставая из бездонных карманов тулупа одну, а затем и другую поллитровку и направляясь к столу.

– Чего расселся, доставай закусь.

Пока Петр лазил в «холодильник» – свисающую за окном привязанную к форточке авоську со съестными припасами, – и затем строгал на подоконнике замерзшую колбасу, Михаил застелил стол газетой, нарезал большими кусками черный хлеб, почистил большую луковицу, разрезал ее пополам. Ловким ударом кулака по дну бутылки выбил пробку и разлил водку по граненым стаканчикам. Друзья уселись за стол, Михаил поднял стаканчик: – Ну, со свиданьицем! Друзья выпили и закусили.

– Ну, Петр, рассказывай, что ты тут в мое отсутствие отчебучил?

– Ты- то откуда знаешь?

– Ну, как же! Приезжаю я сегодня с вокзала в институт – оставить химреактивы и бумаги, а наш сторож – Перфильич – мне и говорит, мол, дружок твой, пока ты был в командировке, такое отчебучил, что только все и говорят. Так что отчебучил-то?

– Ты помнишь объявление в институте о проведении симпозиума?

– Да, конечно, помню дословно – «Институт по изучению мозга проводит открытый симпозиум: перспективные направления современной науки». Объявление вывесили, а я на следующий день уехал в командировку. Так ты выступил? По материалам папы?

– Нет. Хуже.

– Неужели толкнул свою теорию? Ну, давай, давай, рассказывай!

– Подожди.

Налили. Выпили еще по одной. С хрустом закусили луком, зажевали мерзлой колбасой с прогалинами чуть пожелтевшего сала и посыпанным солью черным хлебом.

– Ну, слушай. Начал я эффектно. Степенно взошел на трибуну, дождался полной тишины и сразу громогласно и безапелляционно заявил: – Левитация возможна! Человек может летать! Да, может! – В зале, Мишка, после моих слов стало так тихо, как будто все испарились. И тут меня понесло. Я обрисовал Иисуса, идущего « по морю аки посуху», живописал парение в воздухе при огромном числе очевидцев святых Иосифа Копертинского и Терезы из Авилы. Упомянул кое-кого из тех, кому повезло меньше, чем этим двум. Тех, чей дар парить был признан даром не божественным, но дьявольским, ведьмовским и кого сожгли на кострах Инквизиции Святой Римской католической Церкви. Затем, по хронологии, остановился на полетах Даниэля Хоума. Закончил я примером нашего современника йога Палавара, зависающего над землей в позе лотоса, и свидетельством Александры Девид-Нил, наблюдавшей в предгорьях Тибета монаха, передвигавшегося в пространстве огромными парящими прыжками.

Я видел изумленные лица в президиуме, но остановиться уже не мог.

– Стоп! – воскликнул Михаил – остановись сейчас. Давай-ка, за вдохновенье. – Наполнил стаканчики и призывно поднял свой. Сквозь стекла очков его глаза блестели любопытством и пьяноватым задором. Чокнулись, выпили, снова похрустели луком.

– Ну, дальше!

– Дальше, дальше! Говорю же: понесло меня. Я громко и, как мне потом сказали, нагло бросил в зал вопрос: – Так что же такое левитация? – Зал вновь опешил. Видел бы ты их лица, особенно, генералов от науки в первых рядах! А я им, не давая опомниться, словно студентам втолковывал: – Левитация – это преодоление субъектом земного тяготения! Преодоление за счет суммарного эффекта создания подъемной силы, – и, как на лекции:

– от упорядоченного, пространственно ориентированного Броуновского движения молекул в жидкой фазе человеческого тела, состоящего, как известно, на восемьдесят процентов из воды;

– от управляемого Мессмеровского магнетизма, создающего эффект отталкивания от магнитного поля Земли подобно отталкиванию друг от друга однополюсных магнитов;

– от волевого усиления биополя Гурвича и его взаимодействия с магнитным полем Земли;

– от интегрированного капиллярного эффекта, поднимающего воду над поверхностью в трубках с малым диаметром. А человеческое тело – это тьма тьмущая капилляров, то есть трубок разных диаметров.

Затем пришвартовался к физике и начал толковать о квантовой теории Макса Планка, о новейшем – от 1927 года – принципе неопределенности Гейзенберга, согласно которому, упрощенно говоря, неизвестно является ли частица в настоящий момент времени частицей или волной. Отсюда и вариации воздействия на тело земного притяжения.

Моими расчетами: всякими ионизационными потенциалами, электронвольтами, джоулями и прочим мучить тебя не буду, скажу только, что они подтверждают – человек может летать! И я заявил это во всеуслышание! И здесь, Миша, я подошел к главному. Ты помнишь четкую папину мысль о том, что каждый левитант – это носитель феномена ретикулярной формации головного мозга, то бишь, его редкой и неисследованной функции, освобождающей скрытые силы организма и приводящей их в действие? Помнишь?

– Помню, конечно! Это было в его тетради!

– Вот! Я же, как максималист, пошел еще дальше и заявил, что скрытые силы организма могут быть сведены воедино для создания подъемной силы путем сознательного запуска в работу этой особой функции мозга. Это как сцепление в автомобиле, только сцепление для нескольких двигателей одновременно. Я назвал это, – Петр сделал паузу, – «Принципом когерентности». (от лат. сohaerens – находящийся в связи – согласованное протекание во времени нескольких процессов. Прим. авт.)

Рассказчик замолчал, его взгляд уплыл в сторону. Было видно, что он вновь окунулся в атмосферу выступления, атмосферу, окружавшую его на трибуне.

– Кхм, кхм, – кашлянул Михаил, возвращая дружка в комнату с обшарпанными обоями, – ну, ну, продолжай!

– Да. Продолжаю. Опять эти лица в первых рядах. Теперь почему-то или обиженные и недовольные, или язвительные и насмешливые. И этот ехидный вопрос из президиума: – Вы, уважаемый коллега, все доступно и хорошо изложили, словно шахматную партию разобрали, и изобретенный вами принцип огласили. Но как вы его назовете?

После этих слов друга Михаил сделал рукой останавливающий жест и сказал: – Подожди, я угадаю, – налил еще по стаканчику. Выпили. – Впрочем, что здесь угадывать? Принцип имени тебя, «Принцип когерентности Петра Соколова»? Точно? – Михаил, ожидая ответа, сфокусировал взгляд на Петре, а тот пьяновато и согласно мотнул головой: – Точно! Именно так!