Анатолий Рыбин – Скорость (страница 24)
— А вот и не угадали, — с глубоким вздохом произнес Прохор Никитич. — Не сошлись наши линии, а еще дальше разбежались. Да, да, разбежались.
— Странно. А что вы о задержке локомотивов скажете? — спросил Зиненко. — Ведь задержки-то бывают?
— Бывают. Но бывает и другое: неорганизованность в движении. Больше скажу. По моим даже торопливым подсчетам, мы сейчас могли бы высвободить одну треть локомотивного парка. Я уже поставил этот вопрос перед управлением дороги. Представляете?
— Не очень, — чистосердечно признался Зиненко, — Я знаю, что товарищ Кирюхин требует больше паровозов, а вы сокращать парк собираетесь. Нет, я в этом деле ничего не понимаю.
— Значит, сами сдаетесь? — оживился Алтунин. — Правильно. Хвалю. Совесть превыше всего. Ею дорожить надо. И знаете что? — он подался вперед и уставился на собеседника. — Идите к нам в цех мастером!
— Как это? — опешил Зиненко.
— А так — приходите и будете работать. Желаете?
— Не в том дело, — Зиненко расстегнул ворот кителя и вытер платком лоб. — Я же задание горкома выполняю. Надо, наконец, разобраться.
— Тогда и разберетесь, — сказал Алтунин, не отводя взгляда от собеседника. — Легче будет. Согласны?
Зиненко умолк.
— Ну ладно, — понимающе сказал Алтунин. — Думайте, гадайте и давайте ответ. Жду…
Вечерело. Уже горели фонари на площади.
Опустив голову, Зиненко слушал, как под ногами похрустывал снег, как шипели шины машин, проносившихся неподалеку. Хотелось поскорей добраться до гостиницы, упасть на кровать и, закрыв глаза, осмыслить все происшедшее.
Перед самой остановкой троллейбуса кто-то неожиданно заступил ему дорогу.
— Римма! — удивился Зиненко. — Вы зачем сюда?
Она кивнула в сторону Семафорной.
— Держу путь на капитанский мостик.
— Ах, да! — Только теперь он увидел на ней синюю железнодорожную шинель, в которой ее фигура выглядела еще стройнее, чем в обычной одежде.
— Ну и как? — собираясь с мыслями, спросил Зиненко. — С Кирюхиным поладили?
— Полный ажур! Внимание, доверие и отеческая забота.
— Нет, серьезно?
— Конечно, серьезно. — Глаза у Риммы сделались большие, большие. — Вчера, например, он сказал мне: помните, Римма Борисовна, я всегда на посту.
— Как это понять?
— Ну, чтобы не стесняться, звонить, если нужно. Я так поняла. А вы чего хмуритесь, Аркадий Петрович? И к нам не заходите, а?
Не зная, что ответить, Аркадий заторопился на троллейбус.
— Да не спешите вы, уедете на следующем, — сказала Римма и улыбнулась. — А мы, знаете, на воскресенье решили в театр. Семейная вылазка. Пойдемте?
Зиненко посмотрел ей в лицо:
— Чего ради я буду ломать ваш семейный ансамбль?
— Ой, батюшки, «ансамбль»! Ну, пойдемте вдвоем?
— Вдвоем? — Зиненко вздохнул. — Староват я, наверно.
— Вы, староваты? — Римма так громко рассмеялась, что проходившие мимо люди обратили на нее внимание. И в этот самый момент к остановке подошел другой троллейбус.
— Ладно, — уже тихо сказала Римма. — Заходите все-таки. Не забывайте.
— Зайду как-нибудь, — пообещал Зиненко. И еще долго смотрел ей вслед из троллейбуса.
— Девушка, девушка! — кричал в трубку взволнованный Сахаров. — Зачем прервали? Дайте редакцию!
Телефонистка долго ворчала, но все же соединила. Уже знакомый женский голос ответил: — Да, да, слушаю.
— Так вот, повторяю, — горячо продолжал Сахаров. — События знаменательные. Во-первых, Мерцалов пересел на тепловоз. Во-вторых, он получил квартиру в новом доме. Прошу подчеркнуть: квартира предоставлена как лучшему машинисту-новатору. Да, да, это главное!
— А что вы скажете о последней летучке? — спросила трубка.
— О чем, о чем? Ах, да, — как бы вспомнил Сахаров. — А какая сторона вас, собственно, интересует?
— Да тут письмо есть. Не очень лестное, правда.
«Ах вон что, — поморщился Сахаров. — Понятно». Он вынул из кармана платок и вытер вспотевшее лицо. Чтобы заполнить паузу, подул в трубку, потом стал объяснять:
— Партком знает, принимает меры. Кое-кого тряхнуть придется. Не без того, конечно. Главное, чтобы горел светофор. Сами понимаете. А что касается печати, учить не буду. Одним словом, прошу не поскупиться…
Закончив разговор, Сахаров расстегнул китель. Весть о письме в редакцию испортила ему настроение. «И что за люди такие, — рассуждал он с возмущением. — Даже честью коллектива не дорожат. Удивительно. Ну ничего, будем воспитывать».
Сахаров придвинул к себе городскую газету. Прикинул, как будут выглядеть в ней его сообщения. И вдруг вспомнил, что не догадался попросить прислать фотографа. А как было бы хорошо: в одном номере газеты — «Мерцалов на тепловозе», в другом — «Мерцалов на новой квартире». И производство, и быт. Все, как положено в современных условиях. «Придется позвонить еще раз», — решил он и протянул руку к телефону. Но кто-то постучал в дверь.
— Войдите! — недовольно бросил Сахаров и торопливо застегнул китель.
Вошла Тамара Васильевна Белкина, хмурая, с заплаканными глазами. Тихим уставшим голосом спросила:
— Как же получается, Федор Кузьмич? Кто не просит квартиры, тому даете. А меня даже из списка вон выбросили.
Сахаров знал, что Белкина придет к нему, и потому заранее готовился к этой неприятной встрече. Круто выгнув рыжеватые брови, он сказал с сочувствием:
— Слушай, Тамара, не жги душу. Говорил я, доказывал. Не согласился начальник отделения, решил по-своему. А что касается намека — «Кто не просит, тому даете», это зря. Надо все-таки разбираться.
Белкина посмотрела ему в лицо, покачала головой.
— Эх, Федор Кузьмич. Чего там разбираться. У Дубковых ведь целый дом свободный. Да и не выгоняли они Мерцалова. Это все знают.
— А ты за всех не говори. И Мерцалова не касайся.
— Как же не касаться. Квартиры-то он не просил. И заявления не подавал.
— Причем тут заявление. Мерцалова вся страна знает. Может, ему начальник дороги особняк персональный выстроит.
— Конечно, тебе можно говорить, семья в квартире. А Майя как будто не твоя дочь. Пусть мучается. — Тамара Васильевна часто заморгала и на ресницах у нее заблестели слезы.
В этот самый момент в дверях показалась Елена Гавриловна Чибис. Она вошла по привычке, не стучась и не спрашивая разрешения. Ее широкое меховое пальто и яркий зеленый платок словно обожгли Сахарова.
— Занят я, не видите, что ли! — крикнул он с явным раздражением.
— Извиняюсь, — ответила Чибис и удалилась.
— Но вы подождите! — неожиданно смягчился Сахаров. У него мелькнула мысль, что это поможет поскорее закончить неприятный разговор с Белкиной. Он поднялся со стула, плотнее прихлопнул дверь и опять вернулся к столу.
В комнате стало так тихо, что слышен был шорох платка в руках Тамары Васильевны.
— Ну зачем эти слезы? — негромко спросил Сахаров. — Думаешь, без них не понятно? Все понятно. Когда можно было, помогал: и самой дать путевку в санаторий за счет профсоюза настаивал, и Майю сколько раз в пионерский лагерь бесплатно посылали. Верно?
— Эх, Федор, Федор! Чего ты считаешь? — пуще заплакала Белкина. — Не за свои же кровные посылал. За государственные. А сам ты, можно сказать, в сторонке стоишь. Да я и ничего от тебя не требую. Раз уж вышло так, терпеть надо. Вот с квартирой бы только. Ей ведь, Майе-то, комнату нужно. Невеста.
— Знаю, все знаю, — почти шепотом сказал Сахаров. — Буду настаивать. Обязательно буду.
— Да уж, пожалуйста, — попросила Тамара Васильевна. Она вытерла слезы, подтянула концы платка и, тяжело ступая, направилась к двери.
Сахаров потер пальцами горячий лоб. Теперь ему предстояло еще объясниться с упрямой Чибис. «Это даже хорошо, что она явилась», — подумал Федор Кузьмич и крикнул, не вставая: