Анатолий Рогов – Мир русской души, или История русской народной культуры (страница 60)

Придумал и цветные вощения, и разные полировки изделий, отчего они выглядели еще красивей, а нередко и просто сказочно.

Разнообразие и количество сделанного Ворносковым ошеломляет: всевозможные шкатулки, ларцы наподобие старинных, хлебницы с прорезными ручками, поставцы, ковшики и большие ковши, солонки-утицы, коробки в виде куриц на четырех лапах, мелкие декоративные фигурки зверей и птиц, огромные ковши, какие резали в старину для тризн и братчин, с птичьими и конскими головами. Один такой ковш в виде ладьи, сделанный для Всероссийской промышленно-кустарной выставки, был почти четырех метров в длину с мощно изогнутыми стилизованными конскими головами на обоих концах; длинные их гривы в летящие красивые кольца завивались. Откуда ни посмотришь — двигался, несся ковш-ладья, играл всеми тоже будто летящими красивыми узорами по напряженному округлому телу. Был у него и ковш-лебедь. Как настоящего лебедя и вырезал, в натуральную величину. Будто он спокойно плывет. Величавая, царственная птица получилась действительно живая, легкая и всем прекрасная: изгибом длинной шеи, распущенным хвостом, посадкой маленькой гордой головки, нарядом. Наряд именно такой, какой только и должен быть на царственной птице — условные перья, напоминающие сказочный павлиний глаз. Она вся в этих перьях, а на голове еще и хохолок взметнулся, как дивная корона.

Покупал у Ворноскова всегда все оптом Кустарный музей, открывший в Сергиевом Посаде свой филиал-мастерскую. Да еще и просил всегда, чтобы привозили побольше, потому что спросом ворносковские изделия пользовались невероятным, в том числе и за границей.

А глава музея Сергей Тимофеевич Морозов и персональные заказы не раз делал, и наконец предложил даже устроить персональную выставку Василия Петровича. Первую в истории России персональную выставку изделий крестьянина-кустаря-художника; он ведь так и продолжал летом крестьянствовать, как все в Кудрине, — пахал, сеял, жал, держал скотину. Резьбой занимался в основном зимой, летом лишь урывками.

Родной брат знаменитого строителя Московского Художественного театра Саввы Тимофеевича Морозова совладелец всех гигантских морозовских мануфактур и несметных миллионов, Сергей Тимофеевич, однако, мало занимался в молодости своими мануфактурами и больше всего времени и немалые деньги тратил на художников-кустарей, на поддержку и развитие традиционных народных промыслов, которые, не выдерживая конкуренции с быстро растущей российской промышленностью, начали хиреть и гибнуть в ту пору один за другим. По инициативе Морозова Московское земство организовывало кооперативные артели кустарей, специальные мастерские, как в Сергиевом Посаде, специальные школы. Сергей Тимофеевич выстроил для Всероссийского кустарного музея в Леонтьевском переулке великолепное здание, вернее — целый ансамбль зданий, похожих на древнерусские терема. Он был постоянным почетным попечителем этого придуманного им музея, ежегодно выделял ему солидные суммы на приобретение новых вещей и в так называемый «морозовский фонд» — на премии за лучшие произведения русского народного искусства и за лучшую их популяризацию. Одно время и директорствовал в этом музее, собрав туда таких, как сам, страстных и деятельных почитателей и знатоков народного творчества, и их общими стараниями Кустарный музей был превращен в подлинный исследовательский и экономический центр российских художественно-прикладных промыслов. Мастера получали здесь и в нескольких филиалах на местах заказы, эскизы изделий, материалы, им помогали в работе художники-профессионалы, в музее можно было познакомиться с лучшими образцами и с большой коллекцией старинных вещей.

Здесь существовал свой магазин-выставка. Были собственные магазины и в других городах, и даже в Париже, называвшийся «Русские кустари».

Сергей Тимофеевич и дома имел богатейшую коллекцию изделий народных художников — как давних, так и современных. Говорили, что он и сам любит рисовать со старинных вещей — с резных, расписных. Сам будто бы нередко и новые эскизы составляет для музея…

Привезенные Ворносковым вещи распаковывали прямо в музейном магазине. И сразу расставляли их на полках, на прилавке, на столиках. Больше половины зала заняли, а он огромный. И хотя вокруг были и разные другие изделия — резные полочки, рамки, шкатулки, табуретки, много всяких плетений из лозы и стружки, разноцветное шитье, кружева, гончарная посуда, новые ворносковские работы все равно выглядели интересней, нарядней, красивей всех. И ни одна не повторяла другую — все разные, все причудливые, все немыслимо узорчатые. Огромный сводчатый зал со сводчатыми окнами прямо на глазах превратился в древнерусскую сказочную палату.

Лица у присутствующих восторженно светились.

Появился Сергей Тимофеевич. Да не один — с какими-то представительными дамами и господином. Как всегда неторопливый, осанистый, холеный, в русой бородке-лопаточке волосок к волоску, темно-серый костюм как влитой на нем. Внимательно все оглядел, тоже просиял, подошел к Василию, обнял и трижды поцеловал.

Тот от неожиданности смутился, но быстро оправился, разулыбался.

— Это за талант! — сказал Морозов. — Знаешь хоть сам-то, что нет в России резчика лучше тебя?

— Теперь буду знать.

— Истинная Русь: ее дух, ее красота, ее сказочность. А мы-то, господа, думали, что все навсегда ушло, умерло. А он ведь не только все воскресил, он и своего, ворносковского, совершенно нового сколько внес… Господа! Прошу почествовать великий талант, дорогого нашего Василия Петровича Ворноскова!

Морозов захлопал. И все остальные горячо и долго, долго хлопали…

Ворносков участвовал во всемирных выставках в Париже, Нью-Йорке, Брюсселе, Праге, в нескольких Всероссийских, получил на них восемь золотых и серебряных медалей и премии.

Его после Петербургской промышленно-кустарной выставки приглашал к себе царь Николай Второй и пожаловал званием Почетного гражданина города Дмитрова (Кудрино входило в Дмитровский уезд).

И собственную, узаконенную школу Ворносков имел, более тридцати кудринских подростков резьбе выучил, а потом долго возглавлял самостоятельную Кудринскую артель резчиков.

И все семь его сыновей стали замечательными резчиками, причем двое — Василий и Петр — профессиональными резчиками-скульпторами.

И все-таки это был, пожалуй, единственный более-менее удачный пример всамделишнего, ощутимого сближения культур — народной и господской…

Княгиня Мария Клавдиевна Тенишева затеяла в своем имении под Смоленском Талашкине повторить и даже превзойти то, что делали Мамонтовы в Абрамцеве. Тоже собирала там крупнейших художников. Выстроила затейливейший дом, названный «Теремом». Выстроила великолепный храм-усыпальницу «в русском стиле», который расписал Николай Константинович Рерих. Создала несколько школ-мастерских для крестьянских детей: гончарную, резьбы по дереву, шитья, кружевную.

Главным художником и руководителем этих мастерских и вообще всей усадьбы сделала художника Сергея Васильевича Малютина. Народные искусства он знал как большинство тогдашних его почитателей, еще очень приблизительно, но почему-то считал, да и все вокруг считали, что он знает его по-настоящему и чуть ли не лучше всех в России, хотя на самом деле он был страстным поклонником процветавшего тогда у нас модерна. И еще он считал, что должен «поднимать» народное искусство до высот профессионального, должен учить этому народных мастеров, но практически учил их псевдорусской модерновой стилизации «а ля рус». Всего-навсего.

И талашкинский распестренный «Терем» Малютин выстроил таким же модерновым и, по существу, не имеющим к истинно русскому деревянному зодчеству почти никакого отношения.

А настоящего, сильного природного таланта, подобного Ворноскову, способного противостоять этому, там не оказалось, и все кончилось практически ничем — нового промысла, как из Абрамцева, там не выросло.

К сожалению, никто из этих благороднейших образованных людей, так искренне стремившихся к своему народу, стремившихся по-настоящему послужить ему и России, еще не понимали, что в художественной-то культуре они не учить должны были народ, а сами всерьез и долго у него учиться.

СКУЛЬПТУРА

Учиться хотя бы у богородских игрушечников (до которых от Абрамцева всего сорок пять верст) и которые к тому времени уже превратили свои деревянные фигурки в самые настоящие скульптуры, или, вернее, скульптурки, хотя вырезались они, конечно, по-прежнему для детворы и для игры в первую очередь, и многие из них были подвижными.

На круглой дощечке с ручкой рассевшиеся кругом семь, девять курочек, если эту дощечку покрутить, начинали клевать воображаемое зерно — шеи с головками были у них на шарнирчиках.

Два мужичка на движущихся палочках, при их подергивании, колотили молоточками по наковальне. Или мужичок с медведем в том же соревновались. Или мужик колуном полено колол, когда дергали из подставки за круглую палочку. Или медведь колол. Или целый взвод солдат занимался шагистикой на большой подвижной платформе. Целое стадо коров, овец и коз шагало с пастбища на похожей платформе. Чего только не было подвижного.

Неподвижного же еще больше. Мужик пахал на лошадке. Мужик вез в санях бревна или дрова. Плел лапти. Баба пряла пряжу. Стирала в корыте белье. Мальчонка удил рыбу. Барин ехал в пролетке. Или мчался на бешеной гривастой тройке в санях. И некрасовский генерал Топтыгин мчался, разинув в рыке зубастую пасть. Медведей было больше всего: медведи ломали деревья, воровали мед, объедались медом, дрыхли, помогали людям в разных работах; полно было сказочных медведей: трех хлебающих щи из разнокалиберных мисок, делящих с мужиками вершки и корешки, несущих в корзинах за спиной девочек…