Анатолий Радов – Нулевая область (страница 33)

— А мыло? — хотел было спросить Макс, но сообразил, что мыла видимо тоже нету.

— Ничего, Егорыч, — Макс поднял руку и провёл туда-сюда по левой щеке. — Щетина у меня не особая, лезвие новое, как-нибудь, в-общем.

— Ага, — дед помялся, потом развёл руками, и зачем-то повторил с глупым выражением лица. — Нету.

— Да ничего, Егорыч, говорю ж, — Макс улыбнулся. — И так сойдёт.

— Ну, и ладно, — дед хлопнул в ладоши. — Пора мне. Пойду.

— Угу, — кивнул Макс.

Дед вышел из комнаты, с минуту повозился в зале, потом уже на кухне скрипнула половица. Макс подождал, когда хлопнет входная дверь, и только после этого стал обдумывать, как ему лучше подняться. Подниматься при деде не хотелось. Он бы стал помогать, поддерживать, а Максу уже начинало тошнить от своего теперешнего положения. Ему, конечно, была приятна забота этого, в-общем-то, чужого ему человека, он был благодарен за неё, всем сердцем благодарен, потому что понимал — исходила она тоже от сердца. Но даже такая чистая вещь может вызывать тошноту. От самого себя, вот такого беспомощного.

Он осторожно пошевелил правой рукой. В плече закололи сотни иголок.

— Нет, правую лучше не трогать, — прошептал Макс, и переключился на ноги. Немного согнул в колене левую, потом правую. Ноги слушались.

Он снова выпрямил их, и откинув здоровой рукой одеяло, подтянул левую ногу к краю кровати. Согнув её, упёрся икрой в железный уголок, к которому крепилась сетка, и помогая рукой, быстро поднялся. Голова тут же закружилась, в ушах мерзко засвистело, и Макс зажмурившись, наклонился вперёд. Так, враскорячку, он просидел целую минуту, глубоко и часто дыша. Наконец, ноющая боль в растянутых мышцах правой ноги, заставила его переместить её в нормальное положение. Он, как и левую, подтянул её осторожно к краю кровати и опустил вниз.

В нормальном, сидящем положении стало полегче. Боль теперь чувствовалась только в правом плече, и Макс мысленно обматерил крака, из-за которого ему теперь приходилось двигаться так нелепо и так по-деревянному. На ум пришёл кадр из старого советского фильма-сказки про Буратино, и Макс грустно хмыкнул.

Подтянув поближе к себе пиалку, он взял бритвенный станок и повертел его, с интересом рассматривая. Таким он никогда не пользовался. Как-то ещё на заре своей торгашеской деятельности, он продавал нечто подобное, но только китайского производства, и никто, кроме солдат, это не покупал. Правда, солдаты брали сразу упаковку с десятью станками, видимо на весь взвод. Ещё такой же был у отца. Поэтому Макс имел представление, как с этим всем управляться, и до него вдруг дошло, что с одной рукой придётся здорово повозиться.

Первым делом нужно было открутить ручку. Макс несколько секунд размышлял, потом зажал ручку между зубов и отвертел сами металлические пластинки. Достав лезвие из конвертика, и уложив его между пластинок, он долго пытался вкрутить ручку обратно, придавливая пластинки мизинцем.

— Фух, — выдохнул он, и довольно улыбнулся, когда станок, наконец-то, был в сборе.

Первым делом он решил выбрить шею под подбородком, но проведя по ней всего пару раз, он чётко осознал, что бритьё таким станком закончится многочисленными порезами. Слишком сильно выступало лезвие и слишком уж под прямым углом. После всяких жилеттов, этот станок был всё равно, что топор. Положив его на табурет, он стал рассматривать в зеркале маленькую ранку. Кровь медленно сочилась, ранка пощипывала, и Макс придавил её пальцем.

— Да-а, блин, — протянул он. — Придётся не бримшись.

Он удручённо цокнул языком и стал рассматривать своё отражение. Сначала он рассматривал его полностью, одной картинкой, не сосредотачиваясь на деталях, но незаметно для себя сфокусировался на глазах. Смотрел в них целую минуту, неподвижно, не мигая, и вдруг глаза стали казаться ему чужими. Теперь и они смотрели на него, отчего лёгкий холодок пробежал вверх по спине и замер где-то в затылке, вызвав ощущение, словно к затылку приложили кусочек сухого льда. Макс видел, как в его глазах, в его собственных глазах медленно, но с какой-то непреодолимостью росла злость, и этот непреодолимо злеющий взгляд был до отвращения неприятен и… страшен. Но Макс не отвернулся. Такое он проделывал уже несчётное количество раз, особенно любил он эти гляделки в юности, и всегда вот именно в этом месте он не выдерживал и отворачивался. Но не сейчас. Сейчас он хотел досмотреть. Именно так и подумал он — досмотреть. Как будто фильм. Фильм идущий всё жизнь, стоит только подойти к зеркалу, но многие ли досматривают его до титров?

Он уже видел свой взгляд, как совсем не принадлежащий ему. С той стороны на него теперь смотрел зверь, безжалостный, не умеющий мыслить, плевавший на то, внутри кого он находится, и словно жаждущий только одного — вырваться наружу. Картинка вокруг глаз стала понемногу меркнуть, голова закружилась и участилось дыхание. Зверь пытался победить человека, затянуть внутрь зеркала, чтобы поменяться с человеком местами. Ему хотелось свободы. Но Макс только усмехнулся.

— Ты часть меня, — сказал он презрительно, — А не я часть тебя. Понял?

И зверь смирился. Он поспешно отступил в глубину, признав силу хозяина.

Макс отвёл глаза от своего отражения и огляделся. Скромная обстановка вперемежку с рассеянным светом немного успокоили. Он медленно прилёг, зацепив ненароком правое плечо, и скривившись от боли, стал разглядывать пустой патрон, висящий на торчащем из потолка проводе.

Хозяин — это разум, — стал размышлять он. — Хотя, блин, уже сотни тысяч лет эволюции он укрепляет свою власть, а зверь всё ещё надеется на свободу. А ведь у некоторых он её и получает.

Он прислушался к плечу. Боль улеглась. Уползла, как змея в нору, куда-то вглубь мышц.

А ведь не в этом дело, — он вдруг словно ухватил весь вопрос разом, со всех сторон. — Ведь нужно не загонять зверя, а приручать его. Да, приручать. Ведь он нужен. Вот здесь, например, против этих тварей. Если разум не в состо…

Он вдруг осёкся.

А ведь в состоянии, чёрт дери. Ведь я как-то же им эту тварь схватил.

Он вспомнил пальцы-мысли и к его удивлению, это всего один раз приходившее к нему состояние легко вернулось. Он снова видел их, длинные, крепкие пальцы, и он попробовал пошевелить ими. Пальцы послушались. Тогда он решил ухватить ими занавеску на окне. Без каких либо задержек, как и пальцы рук, они исправно выполнили приказ.

Что это? — Макс почувствовал тревогу где-то под левой лопаткой. Он хоть и управлял этими пальцами, они хоть и являлись частью его самого, но видеть их было всё равно страшно. Там, когда он ухватил ими тень и оторвал от неё извивающиеся тесёмки, страшно не было. Там было всё быстро, в пылу, а здесь в рассеянном свете комнаты, в полной тишине и одиночестве стало страшно. И страшно только по одной причине — он испугался того, что это не он, что это что-то чуждое, такое же чуждое, как все эти твари, как зверь внутри. Он напряжённо, с силой тряхнул головой, пытаясь отогнать видение, словно страшный морок, но видение не отступило, и тогда он рванул занавеску на себя, резко, с криком.

— Это я! — закричал он. — Ничего кроме меня!

Тишина на секунду потонула в треске рвущейся материи, потом грохнулась об пол упавшая массивная гардина и тишина резко вернулась, показавшись ещё полнее, ещё глубже.

— Это я, — обессилено прошептал Макс в этой глубокой тишине. — Ничего кроме меня.

Он закрыл глаза и долго всматривался в темноту. Пальцы-мысли исчезли, словно удовлетворившись исполненным, а вместе с ними исчез и страх. Теперь Макс знал, что это он, что эти пальцы — он, и ничего больше. И он умиротворённо вдохнул, но тут услышал, как скрипнула входная дверь. Лёгкие и воздух в них застыли.

Открыв глаза, он беззвучно выдохнул и прислушался. В голове заметались мысли, привычные, обычные человеческие мысли.

Он услышал, как дверь закрылась, и очень тихо звякнула защёлка. Смешная защёлка, похожая больше на чайную ложечку. Если надавить на неё с той стороны пальцем, с этой поднимался крючок.

Потом какое-то время снова была одна тишина, и Макс начал волноваться.

А что если она не зайдёт? — подумалось вдруг. — Застесняется, и просидит на кухне до самого прихода деда.

А тебе не всё равно? — спросил он себя, но что-то сладко сжавшееся возле сердца без слов ответило на этот вопрос.

Она вошла неожиданно, наверное потому, что не было слышно её шагов.

— Здравствуйте, — услышал Макс, и хотел было повернуть голову, чтобы увидеть её, но к своему удивлению не смог. Ему вдруг стало стыдно своего внешнего вида, своего теперешнего положения, ещё тысячи мелочей, и он только глупо кивнул в ответ.

Следующие секунд пять он просто чувствовал её присутствие, и внутри него гулял вихрь, но вихрь этот был тёплым, и как ни странно, ничего не разрушал, несмотря на своё прямое предназначение. Она молчала, а он мог только представлять — смотрит ли она него, или она смотрит на гардину на полу, или ей вообще всё равно, и плевать на все его вихри.

А с чего ей должно быть не плевать? — усмехнулся он. — Кто ты для неё?

— А вы уже побрились? — наконец спросила она. И Макс услышал в её голосе то ли жалость, то ли снисходительность к нему, он не разобрался, и ему стало снова стыдно, но теперь оттого, что он так глупо, как какой-то школьник, молчит.