Анатолий Подшивалов – Неизданные записки Великого князя (страница 11)

— Это называется болевой прием.

— А хочешь, покажу как надо бороться против ножа?

— Это, что, голыми руками?

Ну вот, представь, что это нож. Алеша свернул драное вафельное полотенце в жгут и дал Матвею — коснешься им меня, значит, я убит.

— А как бить, сверху, или снизу?

— А по любому — это ты сам решай.

Матвей сделал резкий выпад, предварительно перебросив "нож" в другую руку и взяв его обратным хватом. Но Алеша мгновенно отреагировал и опять завернул Матвею руку, отобрав у него "нож". Теперь давай медленно, я буду показывать прием по частям.

— Теперь понятно? Давай одеваться, потом потренируемся на свежем воздухе, если тебе интересно. Только сделай деревянный нож, размером как финка.

Бойцы одобрительно похлопывали Алешу по спине, собираясь на выход.

— Ай да ловок наш медбрат. Такого бугая укатал, молодец, потешил. Те, кто помоложе, просили еще показать "приемчики".

— Это пожалуйста, приходите к медвагону, потренирую.

С тех пор на остановках собирался круг любителей рукопашных поединков. Алеша был признанным чемпионом, победить его никто не мог. Но он и обучал бойцов рукопашному бою, то что сам знал. Иногда против него выходили двое и он почти всегда побеждал, но объяснял, что так бывает, только если нож у одного и нет огнестрела. Против троих — уже не выстоять. Как-то подошел командир:

— А я думаю, кто это тут игры молодецкие, воинские затеял. Правильное дело, нужное для бойцов! А против меня выйдешь? — спросил он Алешу.

— А почему не выйду, выйду, конечно. Командир взял деревянный нож и они пошли по кругу, приглядываясь друг к другу. Алеша сразу понял, что против него — опытный боец: ишь взгляд какой хищный и ступает мягко, по-кошачьи, готовясь к броску, как только противник суть расслабится. Вот командир сделал выпад, но Алеша в последний момент увернулся, о захвате речь даже не шла… И еще раз увернулся, а на третий получил касание по руке

— Вот я тебя и подрезал, улыбнулся командир.

Воспользовавшись этим, Алеша попытался выполнить захват руки с ножом, но командир был начеку и захват не удался, а после этого получил легкий удар в живот.

— Все, убит. Но ты не расстраивайся. Я эту науку в дивизионной разведке, у казаков-пластунов два года проходил и учился по-взаправдашнему: или ты, или враг тебя одолеет и жизни лишит. Дело ты хорошее делаешь, а приемам этим у вас в отряде учат? — вполголоса спросил он Алешу. Я бросков этих вообще нигде не видел, ни у пластунов, ни в цирке. Это что, японская борьба какая-то?

— Ну, в общем, что-то есть от дзю-дзюцу японского, это джиу-джитсу, так европейцы его обозвали, а много из нашей народной борьбы и специально разработанных боевых приемов. Самбо называется, да нет, это не иностранное, а сокращение от русского "самозащита без оружия".

Мефодиевич тоже похвалил:

— Ведь Матюшка-то мой первый драчун в рабочем поселке. Я ведь с ним поехал потому, что одного его мать не пускала, — ты, мол, Матвейка, всегда на рожон лезешь, а так хоть отец за тобой присмотрит. Потому, как сказал Матвей, не может он от товарищей своих отстать и бросить их в своем революционном деле.

Я-то этих партий и революций не понимаю, по мне хорошо было бы как по-старому. Жили мы не богато, но и не бедно, все бы Матвея выучили на техника-механика, а то и на инженера политехнического, один ведь он у нас, одна надежда и опора в старости.

А борьбу эту я в Японии да в Корее видел, когда служил на Тихоокеанской эскадре.

В Нагасаки японцы ногами, палками длинными и короткими, на цепях и веревках и всем чем ни попадя дерутся, а у корейцев драка не драка, а вроде как танцы, кружатся, кружатся, "таквода" называется…

— "Тэквондо", наверно.

— Правильно, а я так и сказал. Я, между прочим, в последний год службы санитаром служил (а служить надо было 5 лет), на крейсере "Варяг" в бой против япошек ходил.

Песню-то слыхал про "Варяг"?

— Кто же ее не слышал, только там вроде все погибли. Поется же "не ведали, братцы, мы с вами вчера, что нынче умрем под волнами".

— Так это для песни, для красного словца придумали. Там народу в бою погибло 22 матроса, да мичман граф Нирод, еще 10 человек из тяжелораненых потом уже умерло от ран на союзных кораблях-стационерах. И только двое из десяти самых тяжелых умерло в госпитале Красного Креста, у японцев — вот что значит хороший послеоперационный уход-с. А отрезать, зашить и на койку без заботы и присмотра бросить — это только человека мучить, все равно умрет. Вот для этого и нужны сестры милосердные, чтобы раненых выхаживать, да в строй их настоящими бойцами возвращать, ведь за одного битого двух небитых дают. Вот у тебя получается братом милосердным быть, это редко у кого так, правильный ты, Алеша. Вот бы мне младшего сына такого, вот счастье было бы! А ты прости меня, старика дурного, что на тебя иногда ворчу, я ведь только добра тебе желаю, понравился ты мне.

— Да что вы, Никодим Мефодиевич, я ведь вам так благодарен за науку. Меня ведь практическим приемам никто еще не учил, вот я у вас учусь, как у настоящего опытного доктора.

— Да какой из меня доктор! Вот на "Варяге" у нас был старший доктор Старостин, очень знающий и строгий. Меня тоже учил как на фельдшера, хоть я и простой неученый санитар, чтобы мог фельдшера заменить, хотя бы на чуть-чуть. Так оно и получилось в бою. Я со Саростиным и старшим фельдшером работал, а другой доктор — младший врач крейсера в ранге лекаря — доктор Банщиков — тот со своей бригадой. Раненых много было. Не так много тяжелых — с ними врачи только могли справиться, ну и средней тяжести пострадавших тоже они оперировали, иногда — фельдшер. А вот легких мне доставалось, только иногда фельдшер отвлекался проконтролировать. Легкораненых около сотни было, из полутысячи с полсотней моряков крейсера. Раны-то грязные были: бушлаты пропарывались мелкими осколками снарядов и потом мы вату бушлатную из ран доставали пинцетами. Ну и против микробов обработка — асептика и антисептика: все те же карболка, йод и перекись водорода.

— А почему в бушлатах на вате, разве в Корее холодно, она же на юге, вот и на картинках так рисуют — все в тельняшках.

— Мил человек, на картинках, как и в песне, чтобы красивше было, а не по-правде.

В тот день было плюс четыре всего, холодный ветер и в воде куски льда плавали, не дай бог за борт свалиться, через четверть часа человек замерзает, только некоторые полчаса могут продержаться.

— А потом после войны выучились на фельдшера, а почему на врача не стали?

— Вообще-то, нас всех Георгиевскими кавалерами сделали, и медаль красивую, серебряную дали, да и вообще все носились с "варяжцами" как с писаной торбой, подарки дарили, — вон, часы серебряные с тех пор у меня — и Мефодиевич показал дарственную надпись на крышке больших карманных часов. Даже царь нас на обед приглашал, потчевал и братцами величал. Во как, ну как такого молодца не взять учиться — я ведь последний год служил, пока все празднования были и кончилась моя служба. Фельдшерскую-то школу я закончил, а вот на лекаря надо поступать в Академию или Университет, там экзамены по разным предметам, которые я с роду не знал, химии да физики разные. И кресты и медали мои против гимназии ничего не стоили. Так что хорошо еще, что фельдшером взяли учиться, я ведь уже вроде как старый для учебы за казенный счет: и ведь на флот пошел, когда Матвейке пятый годок пошел, по жребию выпало идти моему младшему брату, а он совсем хворый и слабосильный был, не выдержал бы в армии. Вот я и уговорил волостного начальника взять меня вместо брата, а брат все равно помер через 4 года, не дождался меня со службы героем увидеть, так хорошо, хоть дома в тепле и покое преставился.

В Курске все пути были забиты эшелонами с солдатами. Только 9 из 10 эшелонов — это были дезертиры, едущие с оружием по домам. Они не стеснялись пускать это оружие в ход, бывшие фронтовики ничего не боялись и никакого начальства и управы на них не было. Если нужно было достать еду у населения — они ее просто отбирали, надо паровоз поменять — просто дуло нагана приставляют ко лбу начальника станции и требуют дать им исправную "машину".

Комиссар уехал искать представителей курского ревкома, но от них оказалось мало толку. Начальник станции, предельно измотанный маленький человечек с красными от недосыпа глазами, объяснял:

— Товарищи, вы же видите, что творится. Я не могу родить паровозы, у меня половина паровозов не на ходу, а ремонтировать некому: рабочие или митингуют или бастуют и все с разрешение Совета, а стоит мне заикнуться — тычут в зубы маузером, что я контра и иду против рабочего класса. А с другой стороны тычут в спину штыком дезертиры: вон, предыдущего начальника станции повесили и три дня даже тело снимать не давали, пока их эшелон домой, на восток, не отправили. Да что там, такой же литерный с анархистами пятый день стоит. Эти тоже на юг против Каледина, но даже анархисты с фронтовиками ничего поделать не могут. Все озлоблены, голодные, чуть что — вспыхнут как порох!

— Так что, дело в паровозах и ремонтниках? Давайте мы починим паровоз и на нем уедем с полным тендером угля. И комиссар с начальником станции вместе с двумя десятками рабочих ушли в депо.

Они отремонтировали не один, а четыре паровоза, за что начальник насыпал им полный тендер и прицепил еще платформу с углем из запасов. Он благодарил и просил остаться еще, сулил золотые горы и пайки, но комиссар отказался, сказав, что они и так уже опоздали на полмесяца. Дальнейшая дорога до Харькова проходила, в общем, без существенных задержек, но когда они прибыли, выяснилось, что части Сиверса и Саблина развернуты на юго-запад, в сторону Киева, где очередная Рада объявила о полном отделении от Российской республики и, более того, начала против нее военные действия. Предлогом послужил разгон большевиками Учредительного собрания и непризнание Радой большевистских Советов и Большевистского правительства. Пока Саблин и Сиверс устанавливали советскую власть на Донбассе, на юге восстали рабочие в Мариуполе и Таганроге и Железный Пролетарский полк был включен в группу Егорова, развернутую в этом направлении и имевшей целью не дать казакам Каледина и добровольческим формированиям Корнилова в востока и войскам Рады с запада отрезать Юг от остальной части Советской России