Анатолий Подшивалов – Господин Изобретатель. Книги 1-7 (страница 48)
— Дед, да я с револьвером за шпионами бегать не буду, а буду в кабинете сидеть возле царского дворца и бумаги писать, я твоего согласия прошу потому, что ты новое дело затеял по моему наущению, — перевел я разговор с погони за шпионами на коммерческие дела, — я, ведь, тебе, дед, обещал помочь с новыми заводами, да и сам я тебя подвигнул на их создание, а теперь, как чином поманили, значит, брошу, что ли?
— Сашка я, тебе такого не говорил, — строго сказал мне дед, — ты сам-то говори, да не заговаривайся, внучек!
— Не скажешь, так подумаешь, — ответил я, — вот и хочу, чтобы никаких недомолвок меж нами не было. Дело, конечно, твое, хозяйское, — хочешь, строй заводы, хочешь — нет. Но я от своего слова не отступлю: дело это выгодное, что с лекарством СЦ, что с взрывчаткой ТНТ. Конечно, испытания обоих этих веществ в Петербурге сейчас особенного восторга не вызвали. Но с СЦ есть решение начальника Военно-Медицинской Академии продолжить работу, сам он понимает важность этого нового лекарства для армии и в докладной записке государю о нем упомянет. Но выступление мое в медицинской Академии было провалено старыми профессорами, которым было зазорно слушать об их медицинских делах от какого-то юнца, да еще юриста по образованию. С ТНТ вышла вообще непонятная история — вообще-то в ней вина начальника Михайловской артиллерийской Академии, но, боюсь, что могут наказать штабс-капитана Панпушко. Агеев был на полигоне и все видел, он обещал сегодня же подать рапорт о происшедшем начальнику Главного Штаба и помочь Панпушко, если это будет в его силах.
Поэтому, дед — продолжил я свои объяснения, — я хотел бы, чтобы ты продолжал работать с ТНТ и СЦ, прибыль они могут дать огромную. Да и в Москве можно будет продолжать исследования, я привез из Питера фунт СЦ, отдам лекарство доктору, что лечил меня от ожогов в Первой Градской — пусть попробует лекарство на своих больных и статью напишет в медицинском журнале, пока питерские доктора раскачиваются. Вот химика, что синтезировал СЦ, мне привезти не удалось, сначала приват-доцент вроде согласился, а, увидев, что профессора академии меня "заклевали", отказался поехать со мной в Москву. Но на нем свет клином не сошелся — поищем еще талантливых химиков, может, и московских кого найдем.
Потом дед рассказал мне о том, что было сделано за время моего отсутствия. Дедовы люди проехали по удобным местам, что я подсказал, нашли вроде удобное место под Звенигородом, так там хозяин земли бешеные деньги запросил.
Вот он и предложил, пока не строить нового завода, а построить два цеха — один по выпуску СЦ, другой ТНТ на земле, где его красильни в Купавне расположены, там же уже есть и химическая лаборатория, где мы с Генрихом учили дедовых мастеров готовить пурпурную краску и красить ткани. Сейчас в лаборатории пурпур не готовят, но вся лабораторная посуда, весы, вытяжка, печь, жаровой шкаф, все, что ставил еще Генрих, остались в полном порядке. Можно было хоть СЦ делать, хоть ТНТ, сырье есть то же, что и для анилина, дополнительно можно закупить недостающее. Главное — людей научить, а так — хоть сейчас СЦ выпускай.
Вот с ТНТ сложнее: дед переговорил с уральскими Демидовыми, что благоволили к купцам старого обряда[120] и те обещали свое содействие в получении заказов на взрывчатку для строительства Транссиба и вообще при горных работах, которых в 19 веке на Урале было, как нигде в империи. То есть, рынок сбыта для взрывчатки, используемой в мирных целях есть и он большой: для уральских промышленников, симпатизировавших старообрядчеству, хотя формально придерживающимся официальной веры, проникновение иностранцев было как кость в горле, поэтому нобелевский динамит они покупали только в связи с отсутствием русской взрывчатки[121]. Но дед и здесь осторожничал, пока только начал строить отдельный цех для ТНТ и провел закупки сырья — толуола и кислоты, необходимых для синтеза, все эти достаточно простые ингредиенты были доступны в России в достаточном для массового производства ТНТ количестве — хоть десятков тысяч пудов в год. Дело опять было за мастерами, но, пока цех строился, их должны были найти, кроме того я надеялся получить в свое распоряжение, поговорив предварительно с Панпушко, кого-то из его унтеров-лаборантов.
— Дед, хочу сказать тебе по поводу будущих заводов, — заметил, выслушав новости о готовящемся производстве в Купавне, — ты прав, что решил построить пока два цеха и посмотреть на то, насколько прибыльно новое дело, но все же я советую тебе присмотреться к местам у железной дороги и воды. Понятно, под Звенигородом дорого — это дачные места, красиво там, только химическое предприятие строить недалеко от города и выше по течению реки опасно. А вот на восток по Казанской дороге, где она пересекает Москву-реку — идеальное место. Если там денег за землю заломят, в чем я сомневаюсь, есть еще одно — от станции Люберцы направо к Угрешскому монастырю, отступя по течению верст пять — тоже место хорошее, но нужно строить еще и железнодорожную ветку[122].
— Наверно ты прав, внучек, надо место для больших заводов присматривать. Землю и сейчас купить можно, а как пойдет прибыль он новых цехов, то сразу начинать строить большие заводы, — подвел итог дед, — на то управляющие у меня есть, так что ты не волнуйся, дед твой крепкий, справится. А то, что ты дворянство получишь по чину, а там, глядишь и потомственное приобретешь, правнуки мои, значит, в дворяне могут выйти по рождению, — это правильно. И к Императору ближе будешь, глядишь, генералом станешь, так и дела мои легче будет двигать, и, надеюсь я, сможешь вере нашей, старого обряда, помочь послабление от власти получить.
С этими словами дед встал, взял с киота старую потемневшую большую икону в дорогом окладе и трижды перекрестил меня, стоящего на коленях. Я поцеловал почерневший от времени лик и тоже перекрестился. С Богом, внучек, сказал дед и я понял, что получил его благословление на возвращение в Питер.
Глава 2. Дела московские и питерские
Сегодня мы с дедом решили навестить Лизу и пойти все вместе на могилу Генриха — годовщина как-никак… Лиза к нам вышла, но глаза у нее были красные, заплаканные. Выяснилось, что ей не разрешили пойти с нами на кладбище, мол, какой-такой муж, скоро будешь "Христовой невестой", пора кончать с прошлой земной жизнью и подготовиться к новой, праведной, под другим именем. Дед аж в лице переменился и покраснел — где это видано, чтобы жену на могилу мужа в годовщину его смерти не пустили? Я побыстрее его увел и мы пошли на могилу. Лиза успела поставить скромный памятник из темного гранита — только имя и годы жизни, ничего лишнего. Случившийся рядом служитель смел снег с памятника и скамеечки, и, получив монетку, удалился восвояси. Мы не стали садиться, а постояли и помолчали, помянув Генриха. Потом зашли в старую церковь (дед посещал только старые храмы, построенные еще до реформы Никона). Людей почти не было, дед перекрестился двумя перстами, я традиционно, потом мы про себя, беззвучно, помолились, поставили свечки за упокой души и вышли. По дороге домой дед сказал, что не нравится ему эта обитель, жадная тут настоятельница, торопит Лизу с постригом, чтобы прибрать к рукам дом и аптеку. Я согласился, у меня сложилось такое же впечатление: не будет Лизе здесь мира и успокоения, страдает она.
Потом я поехал в Первую Градскую, куда меня привезли ровно год назад, нашел Леонтия Матвеевича и вручил ему чуть меньше фунта сульфаниламида (дед попросил горсть оставить, чтобы сравнить с тем, что получится у него на заводе).
Доктор был рад меня увидеть, спросил про здоровье деда, похвалил мой внешний вид (я сказал, что следую во всем его советам). Потом я рассказал про испытания в Военно-Медицинской Академии, про свой провал, естественно, говорить не стал, рассказал, кто синтезировал и как проводились исследования на больных у профессора Субботина. Оказывается, Леонтий Матвеевич его знает, то есть, конечно, приятелями они не были, но он слышал выступления Субботина с лекциями в Московском Университете и мой бывший лечащий врач с уважением относился к нему как к специалисту. Я тоже сказал, что его статья в "Вестнике" произвела впечатление в Академии, многие считали, что такого быть не может. Я высказал мнение, что это оттого, что на первой фотографии, плохо переданной при печати в журнале, я выгляжу слишком черным: мы-то знаем, что это от копоти, а коллеги подумали, что это обугливание тканей, пусть даже поверхностного слоя кожи, но ведь тогда это 25 % тела в виде ожога 3А степени[123], а с такими повреждениями в 19 веке не живут (просто погибают от шока). Я сказал, что в клинике Субботина были получены хорошие результаты при лечении СЦ довольно обширных ожогов II степени и ограниченных ожогов IIIА вроде тех, что были у меня на дистальных фалангах — на подушечках пальцев. Леонтий Матвеевич с благодарностью принял препарат и обещал проинформировать об опыте применения.
— И поторопитесь со статьей о результатах лечения СЦ — сказал я на прощанье, — а то питерцы обскачут.
Потом поехал на телеграф, отбил Агееву телеграмму с одним словом "Согласен" и вторую, для Менделеева, в которой сообщал, что буду в Петербурге на следующей неделе и останусь надолго, и что можно отправить мне на адрес "Астории" записку или телефонировать о времени удобной для профессора встречи.