Анатолий Подшивалов – Господин Изобретатель. Книги 1-7 (страница 249)

Потом все высказывались по поводу освобождения посольства, предлагая послать ноту правительству Эфиопии, может быть даже совместно с немцами, угрожая Таиту проведением десантной операции. Предлагали прорываться с боем через пустыню, но капитан Стрельцов охладил пыл горячих голов, заявив, что без надежного проводника, даже самые опытные казаки непременно заблудятся в пустыне. Я сидел и думал, что сейчас мне предложат возглавить спасательную операцию и заранее репетировал варианты вежливого отказа.

Вслух же сказал, что операцию надо начинать немедленно, поскольку пройдет два-три месяца, прежде чем спасатели из России достигнут Аддис-Абебы, а за это время скорее всего, начнется новая война. На все дипломатические демарши, императрице Таиту, насколько я знаю эту особу, глубоко наплевать. Так что можно писать сколько угодно нот, но все они, не будучи прочитанными, попадут в выгребную яму. Вряд ли немцы захотят и допустят совместную операцию с русскими, которые потом потребуют для себя каких-то уступок, возможно, территориальных, для устройства военной базы.

Потом Обручев всех отпустил, кроме меня.

— Александр Павлович, я ведь знаю, что у вас есть отличный проводник и боец, Хаким. Может быть, он поможет нашим выбраться и пройти через пустыню?

— Видите ли, Николай Николаевич, Хаким, а теперь он Христофор, не совсем мой слуга, он свободный человек, между прочим, абиссинский граф, так что напрямую я ему приказать не могу: дело опасное, а у него жена "в тяжести".

Генерал спросил, чем бы он мог заинтересовать Хакима. Я ответил, что Хаким-Христофор, скорее всего, согласится, если признать его дворянство, пусть не графское достоинство, а просто, обычное потомственное дворянство, наградив его, в случае успеха, скажем, орденом Святого Владимира 4 степени. Ну, а случае неуспеха, хотя бы солдатским Георгием, все же риск очень большой. Естественно, надо дать ему денег на расходы — тысячу талеров серебром и тысячу франков золотом и прогонных — двести рублей ассигнациями. Сказал, что его величество просил вывезти в Россию одного ювелира из Харара, настоящего мастера, я собирался послать за ним Хакима, но теперь ситуация резко изменилась, поэтому Хаким выполнит и это поручение, тем более, Харар ему по пути. На том и сошлись, я сказал, что завтра же выеду в Крым, Хаким сейчас там, и, если он согласится, то ближайшим пароходом отплывет в Джибути, во Французское Сомали, там купит двух лошадей, фураж и продовольствие и отправится через пустыню. Надеюсь, что в Джибути действует телеграф, поэтому мы договоримся о кодированных сообщениях — вроде "Груз отправлен" — если посольство уже добралось до порта и следует в Россию или "высылайте коносамент"[754] — то есть "прошу подмоги".

По дороге заехал в Москву, все же два года со дня смерти деда, надо сходить на могилу. Посетил кладбище, там в этом году поставили капитальный красивый памятник из полированного гранита черно-красного цвета, две плиты с именами бабушки и деда и между ними — большой каменный старообрядческий крест. Такого же гранита столбики по бокам и литая чугунная невысокая ограда — от уральских Черновых. Могила ухоженная, все же дворецкий следит не только за домом, но и за местом упокоения бывших хозяев. Постоял, подержавшись за памятник, как бы поговорил с дедом, ближе, чем этот человек, до Маши у меня в этом мире не было. Где Сашин отец похоронен, я и не знаю, а Сашкино сознание совсем растворилось в моем, так же как и сознание Андрея Андреевича. Раньше они хоть как-то давали о себе знать, но теперь не проявляются, хотя все их навыки со мной — и послезнание Андрея и данные о прошлом Александра, а также их языковые и профессиональные знания. Хотя, это скорее к знаниям Андрея Андреевича относится — химия, медицина, математика, а от Сашкиной юриспруденции вообще ничего в голове нет, видать, он особо не утруждал себя ее изучением. Из родственников Саши периодически пишет Иван, у него все в порядке, ферму он завел, молоко для маслобойни и сыроварни теперь свое. Вот только никак в Москву передать подарков не получается, может, ближе к Рождеству, но тогда мы уедем. На всякий случай сказал дворецкому, что если Иван с семьей приедет в Москву — пусть размещается в доме и гостит, сколько вздумает.

Вот с маменькой было сложнее: я попросил поискать Марию Владиславовну Степанову или Ловитскую (может она девичью фамилию вернула). Каких-то Степановых и Ловитских в Варшаве нашли, но эти были не те люди. Сложнее, если она взяла фамилию пана Казимежа, если они обвенчались, то по католическому обряду, а там развод практически невозможен, то есть фамилия у нее мужа, которого я не знаю, видел один раз кривоногого и лысого отставного уланского ротмистра, вот и все.

Потом говорил с Парамоновым, я ему заранее телеграмму дал. Поговорили о продажах, Мефодий рассказал, что есть проблемы со сбытом новых "перьев непрерывного письма".

— Александр Павлович, не берут перья-то, владельцы писчебумажных магазинов возвращают, мол, товар спросом не пользуется, дорог, да и были случаи подтекания краски или заклинивания шарика в стержне. Я дал команду пока остановить производство — склад забит.

— Мефодий, во первых, мы всегда заменяем неисправные перья, во вторых, думаю что реклама недостаточная, в третьих, мы можем свободно сбросить цену процентов на двадцать и устроить рекламную акцию. У нас отдел рекламы есть?

Выяснилось, что как такового отдела рекламы и поддержки продаж (слово "маркетинг" в России еще не в ходу) у нас нет, есть какая-то барышня, которая пишет и размещает объявления о продаже — то, что в этом времени считается рекламой. Предложил сделать так же, как было до этого сделано с организацией отдела отгрузок и сбыта — провести внутренний конкурс на должность начальника отдела рекламы и поддержки продаж, который потом еще возьмет себе пару помощников и будет нанимать людей на временные мероприятия и акции (рассказал, как это делается). Впереди начало нового учебного года — вот и надо сбросить цену и кроме того провести акцию для студентов — "купи два новых пера — третье получишь бесплатно".

Почему не для гимназистов-реалистов — а потому что в школе нужно каллиграфическое письмо с выведением букв, волосяных линий и рисованием завитушек. Студенту надо быстро записывать лекции — тут не до завитушек и макания ручки в чернильницу. Большинство студентов пишет карандашом, но такие записи трудно читать потом. Можно устроить демонстрацию — как провести линию длиной в четыре версты (понятно, что на рулоне обойной бумаге сажен в 10–15 — много раз пройти туда и обратно).

Поставить "коробейников" возле ворот вузов, прежде всего Московского и Питерского Университетов, да и возле других тоже (только, естественно, получить в городской управе разрешения на торговлю с лотка) — и пусть лоточники зазывают и рекламируют товар, продавая перья по акции. А потом посмотрим, как все это пройдет и тогда решим, может, и правда, народ не дорос еще до наших перьев.

Только распрощались с Парамоновым, пришел дворецкий и сказал, что пришла Мария Владиславовна.

— Какая Мария Владиславовна?

— Как какая, ваше превосходительство?! Матушка ваша-с!

Вот, легка на помине, только что вспоминал, наверно кто-то сказал, что я приехал, уж не сам ли дворецкий, то-то его это не удивило. Велел просить…

Маменька пыталась меня облобызать, но я пресек эти попытки и предложил ей сесть и выпить чаю или кофе. После того как кофе принесли, началось словоизлияние о том, как я изменился и стал настоящим вельможей.

Попросив ближе к делу, так как мне через полчаса надо выезжать на вокзал и я вообще-то по неотложному делу из Петербурга к государю в Крым, только вот к деду на могилу в годовщину заехал.

Начались упреки в холодности к родной матери, что вот на деда у меня есть время, а на нее нет, на что я ответил, что родная мать меня дважды выставила из дома, не дав даже корки хлеба с кружкой воды. А благодаря деду я сейчас жив и относительно здоров, вот, служу и успешно служу, дед, можно сказать спас меня и выходил, не пожалев на лечение сотни тысяч, а родная маменька копеечными конфетками решила отделаться во время первого и последнего визита в больницу, тогда как дед, на котором была фабрика, в больнице дневал и ночевал. Так кто мне ближе? Начались слезы и упреки…

— Хорошо, Мария Владиславовна! Помню, что вы зарабатывали на жизнь уроками французского (произношение, правда, у вас местечковое, из-за этого мне при дворе велено не говорить по-французски, хотя негры этот диалект неплохо понимали), поэтому предлагаю вам место в школе на моем заводе в Александровке, там с третьего по шестой класс изучение языка предусматривается. Квартира заводская — половина деревянного домика, дрова тоже за счет завода, привезут, напилят и наколят. Жалованье вам положу вдвое больше обычного учительского — сто рублей в месяц, сейчас столько действительный статский советник и то, не всякий, получает.

Нет, это не устроило, как же, крестьянские дети… с нашим шляхетством. Уже было собралась уходить, но тут что-то меня в сердце кольнуло, это же сашкина мама, пусть она мне — практически никто, но ведь для Сашки-то она — любимая маменька (хотя больше серебряного пятачка сыну любимая маменька не выделяла, тратя сотни на тряпки для себя).