Анатолий Подшивалов – Господин Изобретатель. Книги 1-7 (страница 205)

Заглянув по комнатам, посмотрели на старую мебель, которую куда-то придется девать, не антиквариат-с, да и не поймут сейчас, если чужое старье оставить, будь оно хоть красного дерева — новую мебель те же краснодеревщики и сделают, время плит ДСП и фенолформальдегида, к счастью, еще не пришло. Хозяйскую спальню из деликатности обошли стороной, так же как и помещения слуг во флигельках. Собственно, отдельно стоящих флигелей, как в усадьбах, не было— флигели были соединены с домом, образуя единый фасад улицы. Внутренний дворик крошечный и завален всяким хламом, каретного сарая, считай, что нет — крыша провалилась, ворота выпали. Спустились в подвал — та же история, хлам и запустение, правда, сухо.

Смотрю, Маше эта развалюха не понравилась, я уже понял, живя в гостинице, что она думала, — здесь у меня свой дворец, а у меня только купеческий дом на окраине Москвы. Спросил цену дома, генеральша, сказала, что 36 тысяч, я ответил, что может быть, когда-то этот дом стоил этих денег, но сейчас я не готов дать за него даже 25, поскольку одного ремонта выйдет тысяч на 10–15 и предложил 20 тысяч и вывоз всей мебели и хлама из подвала за счет продавца. Тогда хозяйка сказала, что мебель она заберет с собой в усадьбу и что тридцать две тысячи — это ее последнее слово, я же поднял свою цену на две тысячи "только из уважения к хозяйке дома и памяти генерала".

Так мы торговались, я, в общем-то, автоматически, но к единой цене не пришли — тетка сбросила еще пару тысяч, а я прибавил одну, с тем и разошлись, не убедив друг друга. Как-то не по-княжески выглядит эта халупа… Маша сказала, что ей понравился только вид из окна на реку и строящуюся большую церковь. Я объяснил, что это не река, а канал, на другой стороне которого — храм Вознесения, на месте смертельного ранения императора Александра II, отца нынешнего царя и сейчас там идут работы по внутренней отделке,[516] снаружи тоже видны мозаичные работы, поэтому храм будет очень красивым. Маша вспомнила, что я рассказывал ей, как террористы бомбой взорвали царя-Освободителя, кроме царя, был убит мальчик-разносчик и казак конвоя, а также сам бомбометатель.

— Тогда это не очень хорошее место, ты прав, не надо здесь жить.

Я не стал ей рассказывать о том, что Петербург, да и все столицы мира, разве только кроме Вашингтона, "стоят на костях" и стал показывать Казанский собор и рассказывать про войну 1812 г., Кутузова и Барклая. Надо же отвлекать внимание барышни от болтающегося в сетке под хвостом извозчичьей лошади конского дерьма. Необходимая предосторожность эта для того, чтобы на мостовую Невского и центральных улиц, не дай бог, ничего не попало (иначе штраф, а второй раз и извозчичьего жетона могут лишить), а до ощущений пассажиров, терпящих вонь, пока извозчик не доедет до ближайшего ящика для сброса навоза, никому дела нет. Местные как-то привыкли, они ничего другого и не видели и не нюхали, зато с XX века обыватели возмущаются автомобильным выхлопом. А запаха навоза, лошадиной мочи и конского пота понюхать не хотите ли, очень натурально. Я вот жду не дождусь автомобилей, куплю себе "самобеглую коляску" как только появятся в продаже.

Только вернулись в гостиницу, как зазвонил телефон и мне сообщили, что меня ждет во дворце управляющий ЕИВ Канцелярией Константин Карлович Ренненкампф с герольдмейстером по поводу титула и герба. Попросили взять бумаги, удостоверяющие титулы — мой и Маши.

Я собрался и через полчаса был в Зимнем, куда прибыл еще и министр двора граф Воронцов-Дашков. После обмена приветствиями и любезностями мне было предложено присаживаться и передо мной положили эскиз герба, а граф и управляющий тем временем стали изучать титульные бумаги от негуса, к счастью, имеющие дублирующий текст на французском. Я смотрел на лист с рисунком и несколько недоумевал — ну, красная княжеская мантия или плащ с горностаевым подбоем и княжеской короной это еще куда ни шло. Но зачем пальмы и черные эфиопы на фоне пирамиды? Спросил об этом художника, тот ответил, что это напоминание, что Маша — древнего Соломонова рода. Но ведь герб мой, а не Машин, потом, абиссинцы не черные негры как их здесь нарисовали. Тогда герольдмейстер сказал, а что бы я хотел увидеть? Я ответил, что мои заслуги лежат в двух областях — изобретательство в области химии, прежде всего лекарств, ну и титул князя дан мне негусом Эфиопии за военные заслуги — я командовал левым флангом его армии.

Предложил, сделать княжеский щит шестигранным — в виде молекулы бензола, которая есть практически во всех моих соединениях, а внутренние связи молекулы в виде кольца, изобразить в виде Уробороса — дракона или змея, свернувшегося в кольцо и кусающего себя за хвост — древний символ, идущий еще с Соломоновых времен, который позже был символом алхимиков в поисках философского камня. У символа Уробороса есть много толкований и все они положительные — это и вечная жизнь и круговорот в природе и мудрость и много еще чего.

— Но в нашей геральдике символа Уробороса никогда не было, — возразил художник, видимо, ему было жаль с эфиопами расставаться, а мне что — с эфиопами на дверце моего будущего автомобиля ездить?

— Нет, уже случался, вы ошибаетесь. Жена императора Павла Петровича, Мария Федоровна была неплохим медальером и знатоком геральдики и на день рождения тещи, Екатерины Великой, собственноручно вырезанным Марией Федоровной стальным штемпелем, было отчеканено двадцать медалей, несколько золотых, остальные из серебра. На медалях с латинским девизом, к сожалению, не помню его, на лицевой стороне был Уроборос. Надеюсь, хоть одна медаль осталась в Мюнцкабинете Эрмитажа?[517]

— Так кто же Уроборос: дракон или змей?

— Я понимаю ваш вопрос: дракон — символ добра, змей — зла, но Уроборос в самых древних египетских изображениях — просто змея, а змея, в том числе, и символ мудрости и спутник бога врачевания Асклепия. Учитывая медицинскую направленность большинства моих изобретений, я бы согласился на змею, и никаких лапок приделывать не надо, ни двух, ни четырех.[518]

Так и решили, художник быстро набросал новый щит: внутри разместил свернувшегося кольцом Уробороса, а за щитом поместил крест-накрест сложенные шпаги, именно рукоятками вниз, а не вверху.[519] Я заметил, что, если учитывать эфиопскую географию моих воинских подвигов, то можно использовать образ эфиопского меча:

— У меня такой есть, как символ власти командующего — выглядит вот так, — и я нарисовал слегка изогнутую саблю кеньязмача. Но сражался я не с такими же эфиопами, а с итальянцами, так что шпагу можно оставить или сделать европейский прямой меч вместо нее.

Высокие вельможи, ознакомившись с бумагами, сказали, что они в порядке и их вполне удовлетворили. Собрались было уходить, но я спросил графа, не знает ли он кого-нибудь, кто продает в Петербурге дом или особняк, достойный княжеского титула его владельца. C удивлением узнал, что поступило указание его величества присмотреть мне за счет казны что-нибудь приличное и над этим сейчас работают специальные люди. Естественно, содержание дома будет за мой счет, но дарственная на недвижимое имущество мне будет вручена если не на днях, то в ближайшее время. Вероятно, будет даже выбор из двух-трех предложенных вариантов.

"Вот и слава Богу, — подумал я, — одной заботой меньше, раз есть специально обученные люди".

Сановники покинули нас, забрав грамоты, и мы в течение получаса согласовали с герольдмейстером все детали герба: щит получился правильным шестигранником, внутри свернулся алхимический змей Уроборос, все вместе напоминает молекулу бензола или головку болта. Поле щита разделили пополам: одна половина желтая, как ТНТ в виде порошка (напомню, что тринитротолуол на заре его синтеза в середине XIX века использовался как желтый краситель), другая половина щита — пурпурная как "Царьградский пурпур" и напоминает о царском происхождении Маши — все со смыслом. Подписал эскиз, что все меня устраивает и, простившись, пошел на выход, где мне сказали, что напротив, в Главном штабе меня ожидает генерал Обручев Николай Николаевич.

Обручев представил мне двух офицеров — полковника Артамонова, посла в Эфиопии и начальника конвоя миссии есаула Краснова. Сказал, что словарь пошел в набор и на днях типография выпустит сто его экземпляров: для членов миссии, библиотек Главного штаба и Академии наук, несколько экземпляров передадут в Русское Географическое общество, Московский и Петербургский университеты и библиотеку ВМА.Потом генерал попросил нас занять одну из адъютантских комнат и меня три часа расспрашивали про Эфиопию, причем оба офицера старательно записывали. Артамонова больше волновало кто есть кто при дворе негуса, а Краснова — путь до Аддис-Абебы, несмотря на то, что их обещали встретить в порту Массауа.

Рассказал, что дорога из Массауа значительно проще, чем добираться из Джибути через пустыню. Если остались рельсы проложенной декавилевской железной дороги, то треть расстояния можно проехать на поезде, если рельсы сняли, то все равно осталась хорошая ровная насыпь до форта Мэкеле, сделанная моими пленными итальянцами и тигринья. Попросил присмотреть за крестом — памятником на могиле персонала русского госпиталя, которые были убиты итальянцами, пометил, где это на карте. Какую-то примитивную карту в Главном штабе все же сделали, более подробную в провинции Тигре и схематичную от Мэкеле до Аддис-Абебы.