Анатолий Подшивалов – Господин изобретатель. Часть II (страница 15)

– Дедов внук приехал, – кто-то крикнул на втором этаже, – важный такой барин, в мундире и при орденах и с ним офицер, тоже в больших чинах, с крестами!

Дед встретил нас в коридоре, он не ожидал меня увидеть и не сразу признал Агеева, пришлось вмешаться:

– Дед, да это тот ротмистр, что приходил с тобой ко мне в Первую Градскую, – объяснял я деду, который пытался вспомнить Агеева, – только Сергей Семенович теперь не ротмистр, а полковник и мой начальник.

– Душевно рад, господин полковник, – вспомнил дед ротмистра, – пройдемте в гостиную, сейчас обедать будем.

Мы поздравили друг друга с Пасхой и тут я увидел… Лизу!

– Лиза, ты здесь, тебя отпустили на праздники домой? – забыв даже похристосоваться, я бросился к тетушке.

– Христос Воскресе! – ответила Лиза, – Нет, Саша, я совсем ушла из монастыря, не стала принимать постриг. Это длинная история я тебе после расскажу.

– Лиза, позволь представить тебе моего друга и начальника, Главного Штаба полковника и кавалера боевых орденов российских, Сергея Семеновича Агеева, – я обернулся к Агееву и увидел, что он, не отрываясь, смотрит на тетушку.

– Польщен и рад знакомству, – запинаясь, ответил Агеев, целуя Лизе руку.

– Христос Воскресе, господин полковник, – сказала в ответ Лиза и трижды поцеловала Агеева.

Я впервые заметил, что Агеев покраснел, бледным я его уже видел, но раскрасневшимся как гимназист, которого впервые поцеловала одноклассница, – нет.

За обедом он, не отрываясь, смотрел на Лизу, которая была в плотно повязанном платке и в почти монастырском платье, только с белым кружевным воротничком. Я подумал, что она не хочет показывать свои седые волосы, а так платок обрамлял только лицо, скрывая волосы и лик у нее был просто иконописный, глаза же светились какой-то внутренней не то силой, не то христианской любовью ко всем живущим, скорее именно второе. Видимо, этот «свет» заметил и Сергей, поэтому он так неотрывно смотрел на Лизу.

После обеда Агеев пошел в выделенную ему комнату и по дороге сказал мне: «Сегодня я увидел сошедшего с небес ангела».

Я же прошел в кабинет к деду. Он заметно сдал с момента нашего расставания, под глазами появились мешки и цвет лица был какой-то землистый.

– Дед, ты выглядишь усталым, тебе нельзя так много работать, – сказал я, – я понимаю у тебя много дел, но разве ты не сам говорил, что на все есть управляющие.

– Эх, внучек, конечно, есть управляющие, но ведь ими управлять нужно и глаз да глаз иметь, а то разворуют все хозяйство, оглянуться не успеешь, если почувствуют слабину.

– А что Лиза, почему она здесь и ушла из монастыря?

И дед рассказал мне, что в ту ночь, когда мы были у Лизы и ее не пустили на могилу Генриха (дед сказал – Григория), он явился к ней во сне, а за ним она увидела Богородицу. Матерь Божия сказала ей, что Генрих в раю и она может не беспокоится за него, ему там хорошо и спокойно, но ей не надо принимать монашеский обет, так как она избрана для помощи страждущим и больным. Лиза должна врачевать тех, кто страдает от тяжелых и опасных моровых поветрий и сила Божья пребудет с ней на этом поприще. С тем они и исчезли. Наутро Лиза рассказала сон настоятельницеи попросила дать ей возможность врачевать, а не работать на кухне: колоть дрова и мыть посуду. Она попросила дать ей возможность учиться, так как Богородица велела ей облегчать страдания больных, а без врачебных знаний этого не сделать. Игуменья сказала, что это дьявольское наваждение и наложила на нее епитимью, которая заключалась в том, что днем Лиза должна была еще больше физически работать, а ночью – молиться.

После того, как срок наказания закончился, Лиза опять спросила настоятельницу, но игуменья совсем взъярилась и тогда Лиза сказала, что она уходит из монастыря, после чего Лизу посадили на хлеб и воду и приказали чуть не круглосуточно бить поклоны у бумажной иконки, мол, это наказание за гордыню. Вместе с этим ее стали готовить к постригу, но Лизе удалось передать записку к деду с одной из послушниц, которая отдала ее знакомой и внушающей доверие мирянке, сказав, что ее вознаградят, если она передаст записку по адресу. Дед помог, и сделал это через Синод, объяснив, что послушницу насильно хотят постричь в монахини. В монастырь прибыл аудитор Синода, факты подтвердились, после чего Лиза ушла из обители и поселилась у деда. Целый месяц Лиза приходила в себя, очень мало разговаривала и почти ничего не ела, даже постного, дед уже стал беспокоиться, не повредилась ли она умом опять, но, время – лучший лекарь и сейчас Лизе лучше, она даже стала немного музицировать. Она хочет учиться и только на врача, что в Российской Империи пока невозможно.

Лиза написала письма в несколько университетов Европы, но положительный ответ о приеме на курс пришел только из Цюриха[49], где было можно женщине выучится на врача, в Сорбонне же можно было просто слушать курсы по фармации, но сдать экзамены на диплом фармацевта женщине было невозможно. Поэтому, Лиза решила сначала поехать в Сорбонну слушать лекции по аптечному делу, о котором она уже имеет некоторые познания, а затем, с нового учебного года поступить в Цюрихский Университет. Дом и аптеку она продает, чтобы оплатить обучение. Чтобы успеть послушать лекции и посетить семинары до летней сессии, она уезжает поездом через Берлин уже послезавтра, а потом собирается вернуться на время каникул.

Дальше мы поговорили о наших делах с СЦ и ТНТ.

Дед порадовался за меня, моему ордену и очередному чину.

– Как, Сашка, ты и царя видел?

– Да вот как тебя дед – ответил я, – и даже говорил с ним. Внуки теперь у тебя потомственными дворянами будут, Владимирский крест это дает.

– Да ну! – удивился дед, – ну, ты и обрадовал меня, внучек. Надо тебя женить, хочу посмотреть на дворянских внуков – небось, сразу по-французски, с рождения, заговорят, – лукаво усмехнулся дед. За что же такой крест, да еще с мечами тебе даден?

– Да за все вместе заслуги: и за СЦ, и за ТНТ, и за то, что я для Военного Министерства сделал.

– А вот Василий Егоров сказывал мастерам в Купавне, что ты при испытаниях бомб не испугался и спас от смерти двух полных генералов и десяток офицеров, – правду бает али врет? – спросил дед, – Ведь ты сам же взорваться мог, Сашка!

– Не скажу, что врет, но приукрасил маленько, там бы двух-трех человек убило, но главного генерала – скорее всего, – не стал я отпираться, – Только я знал, какая задержка взрыва будет и успевал отбросить бомбу в яму. Ладно, хватит про подвиги, ты мне лучше расскажи как дела идут?

Дед рассказал, что ТНТ разбирают «с колес», на него в очередь уже записываются. Берут строительные подрядчики и шахтовладельцы, преимущественно свои, уральские фабриканты старой веры. Они почти отказались от нобелевского динамита и вполне довольны цилиндрическими шашками ТНТ, которые удобно вставлять в пробуренные отверстия в породе. Так что, даже, если не будет заказов от военных, производство уже окупилось и стало приносить чистую прибыль.

В вот с СЦ проблемы – наработали десяток пудов, а продали четыре фунта, в Первую Градскую, известному тебе доктору. Я уже хочу людей с производства СЦ снять и на ТНТ поставить, а цех приспособить под выпуск взрывчатки.

– Постой дед, не торопись цех СЦ на взрывчатку переводить. Лучше завод строй, отдельный, там, где я тебе показал. Когда Великий Сибирский путь[50] к Байкалу подойдет, там этой взрывчатки вдесятеро против нынешнего будет нужно, а у тебя все уже будет, и завод и мастера, только знай, увеличивай производство. Что касается самого СЦ, сейчас будет публикация в журнале и газете – сразу после Пасхи, распродашь все и еще попросят. Как тебе ребята, что стажировались в Питере, доволен ли? – спросил я деда, внимательно меня слушавшего, – Вознесенский и Парамонов их фамилии, если доволен, я хотел бы с ними встретиться послезавтра, мне уезжать в воскресенье вечером надо.

Дед обещал их вызвать в Москву, ребята хорошие и умные, работали добросовестно, а вот нескольких их коллег пришлось прогнать, но уже других набрали.

Ближе к вечернему чаю я проходил мимо гостиной и услышал звуки фортепиано, открыл дверь и увидел музицирующую Лизу и переворачивающего ей ноты полковника. Лиза была без платка, волосы убраны в простую прическу и я заметил, что они не кажутся седыми. Конечно, седина осталась, но оттенок волос стал пепельным, вроде модного в моем времени «платинового» цвета. Они с полковником хорошо вместе смотрелись, хотя оба не блистали красотой. Агеев, хоть и в мундире Главного Штаба с серебряными аксельбантами и золотыми орденами на груди, смотрелся как всегда, ничем внешне не выдающимся, среднего роста, с не запоминающейся внешностью – пройдет такой мимо и сразу его забудешь, идеал для разведчика. Лиза, никогда раньше не была красавицей, но сейчас в ней появилась какая-то внутренняя красота и музыка лишь подчеркивала это ощущение. Они не заметили меня и я удалился.

Утром Агеев мне сказал, что у него есть небольшие дела в Москве, а потом он уезжает. Я понял, что он бежит от Лизы, так как увлекся ей не на шутку, а как же тогда Наташа, обещавшая ждать его… Полковник уехал, но предупредил, что утром во вторник я должен быть на службе.

Лиза удивилась внезапному отъезду Агеева, но я ей объяснил, что у полковника есть невеста, поэтому он уехал, чтобы не продолжать знакомство. Лиза, похоже, расстроилась, но потом ее отвлекли сборы к завтрашнему отъезду и мы даже толком не успели поговорить. Лиза сказала, что дом и аптеку продадут дедовы приказчики, когда найдут хорошего покупателя на хорошую цену. Она напомнила, что я могу взять из кабинета Генриха все, что захочу, турецкое оружие и книги. Я ей ответил, что признателен ей за это и вещи эти будут мне как память о дядюшке.