Анатолий Петухов – Люди суземья (страница 9)

Под окнами дома, развесив на изгороди старые сети, копошился Савельевич. Он пытался из отживших век снастей соорудить нечто пригодное для рыбной ловли. Василий Кирикович устало опустился на завалинку и долго смотрел, как отец непослушными пальцами продергивает в ячеи суровую нитку.

— Чего, Вася, молчишь? Расскажи, куда ходил, чего поглядел?

— А представь себе, прошелся вокруг полей и решительно ничего знакомого не увидел. Все так изменилось — поверить трудно. Нигде ни одной тропки! А лес какой вымахал!.. Даже Белая дорога и та заросла.

— Правда, Вася, правда, — покачал головой старик. — Ладно, Маркелы поля выкашивают, а то бы лес в самую деревню пришел, — он помолчал. — Земля, она, вишь ли, быстро обличье свое меняет, не то что вода. Вода всегда одинаковая. Взять хоть наше озеро. Сколь помню, таким оно и было. И через сто годов таким останется.

— Это верно, — согласился Василий Кирикович. — Я, когда сюда ехал, все думал, что мы с тобой еще побываем на лесных озерах. Очень уж хотелось мне показать их Герману.

Савельевич отложил сеть, сел на завалинку рядом с сыном.

— Простился я, Васенька, с теми озерами... Навек простился! А вы — чего же? Вы побываете... Помнишь, на Вешким-ярь, на лудах, каких окуньев таскали? По кошелю за утро.

— Помню. А что толку? — с горькой отрешенностью произнес Василий Кирикович. — Не хочу себя обманывать: без троп и дорог мне не найти тех озер. И Вешким-ярь не найти.

— Даром, Вася, не расстраивайся! — Савельевич положил руку сыну на плечо. — Бог с ними, с лесными озерами. Душу-то отвести и на своем озере можно.

— Это, конечно, так. А все равно — грустно...

Сияло полуденное солнце. Разомлевшее от зноя озеро рябило мерцающим светом. В недвижной раскаленной сини лениво кружили желтоклювые чайки.

Заложив руки в карманы брюк, Герман одиноко брел по берегу. Настроение было скверное. Чего только не говорил отец, когда собирались в эту поездку! Там молодежь до сих пор пляшет под гармошку кадриль и устраивает лодочные гулянья на озере, там рыба клюет — только успевай забрасывать удочку, а уж о грибах и ягодах говорить нечего; а какая природа, какие леса и озера — вторая Карелия!..

Природа... Но он не Робинзон наслаждаться этой природой в одиночку!..

«Знать бы, что придется жить среди стариков, уговорил бы кого-нибудь из друзей составить компанию, — подумал Герман, но тут же возразил себе: — Впрочем, какой толк? Все друзья, как и он сам, до мозга костей городские. С ними хорошо лазить по темным закоулкам парков, толкаться на танцплощадках, устраивать пикники. А здесь?..» От этих мыслей стало еще тоскливей.

Вдали, на песчаной косе, снежно белея, отдыхали чайки. Герман набрал горсть камней и стал осторожно подбираться к птицам. Но те, заподозрив недоброе, одна за другой начали взлетать.

— Тоже соображают! — Герман швырнул камни в прибрежные кусты.

Затрещали, затараторили потревоженные столь бесцеремонным вторжением дрозды. С ошалелыми криками они вылетали из густой зелени, но, будто опомнившись, снова ныряли в кусты и еще долго гомонили, перекликаясь между собой.

С песчаного мыса Лахта не была видна, но взору открывалась широким сияющим разливом северная часть озера. По всему берегу, насколько хватал глаз, ложбины, поросшие лесом, перемежались с проплешинами лугов и полей. К удивлению Германа, среди этих полей, подступая к воде или отдаляясь до самого горизонта, в зыбком мареве июльского дня россыпью домов темнели деревни. Влекомый смутным предчувствием, что там непременно встретит людей, Герман направился к ближней деревеньке, что лепилась, подобно аулу, на береговом склоне.

Он не удивился, когда из-за деревни показалось большое пестрое стадо. Живой рекой устремилось оно к озеру. Скоро на береговом гребне появился и пастух в длинной белой одежде. Он остановился на юру, глянул вниз, где сморенная жарой скотина разбредалась по мелководью, и растянулся на траве.

Герман далеко стороной обошел стадо и поднялся к пастуху. К величайшему разочарованию, он увидел, что это не кто иной, как Митрий Маркелов. Старик сощурил в улыбке голубые детские глазки, воскликнул:

— Вот те ёрш!.. Бог гостя послал. Здоровушко, Герма́н! — и хлопнул ладонью возле себя. — Садись-ко рядком, да поговорим ладком!.. Пока мои робятёшка купаются.

Герман недоуменно глянул на озеро...

— Да пестряки-то. Ишь, полощутся! А другие есть — плавать любят, как лоси. Дай волю — за озеро уплывут. По́ год семь штук туда уплыло. Вот страху-то натерпелся! А не потонули... Ну, как тебе здешняя санатория, нравится?

— Ничего... Только скучно, — и закурил. — А в тех деревнях тоже, что ли, никто не живет? — он кивнул на прибрежные холмы.

— Никто. Ни души нету. Только за озером — отсюль не видать — есть в одной деревушке старик, да еще подальше — две старухи. Вот и весь народ. Ну, и в Сарьярь, в пятнадцати верстах — двое стариков.

— Тогда чьи же это коровы?

— То не коровы, а бычки да телушки, — уточнил Митрий. — Они совхозные. Издале-ека пригнаты!.. — старик был настроен доброжелательно, ему хотелось поговорить; он сел, вытащил из кармана полотняного балахона кисет. — С той поры, как народ-то наш переселился, каждое лето из Хийм-ярь телятешек на откорм сюда пригоняют. А мы пасем. Кормина хорошая, чего не пасти? Через наши руки, считай, тыщи голов прошло. Не шутка!

— Но ведь плохо так жить, без людей, — сказал Герман.

Митрий согласился.

— Зимой, правду говоришь, худо. А летом, с ребятами да с работой, вроде и ничего.

— Все равно скучно.

— Э, парень, летом скучать некогда! Поговори-ко с Петькой, дак он скажет.

— С каким Петькой? — удивился Герман.

— Да с нашим-то, с внуком-то моим. Ему другой раз и суток не хватает.

— А я и не знал, что у вас есть внук.

— Надо знать, раз в соседях оказался... У меня внуков много, всех-то одиннадцать душ. А здесь, Ванькиных-то робятишек, четверо... Петька-то ой головастой! Наш век, считай, прошел, а что мы знали о своем Ким-ярь? Да ничего! Сказывали старики, что житье здесь спокон веку, что против монголов наши чухари выстояли, в смутное время поляков посекли. А как это было, правда ли — никто не знал. И вот Петька доколупался. Погоди, он тебе всего порасскажет!

— А где он сейчас?

— Петька-то? — старик недоуменно глянул на Германа. — Да на покосе. Вишь, погода какая! Самое время сено класть. — Он помолчал, будто вспоминая что-то, попыхтел цигаркой. — А вот Мишка, старший, не такой. Тому бы по лесу пошататься, на птичек да зверушек глаза попялить. Другой раз уйдет весной за мошниками[6], утром, еще по теми, да только к вечеру и воротится. И хлеб в котомке нетронутый — за весь-то день кусок сжевать времени не хватило!.. А на покосе, бывало, загребает, загребает сено да и станет, будто уснет. Окликнешь — молчит, голову не поворотит, подойдешь, а он перстом грозит — тише!.. Глянешь, а на сене какая-нибудь тварь ползучая — гадюка али медяница... Не знаю, в кого эдакой удался. Живет в Питере, а душа здесь. Скоро приехать должен, давно в отпуск ждем. — Митрий глянул на берег и вдруг пронзительно закричал: — Куды потянулись, мокрохвостые? А ну, вертайте! Вот я вам!.. — и погрозил темным костлявым кулачком.

Стадо, растянувшись по мелководью, медленно двигалось вдоль берега к песчаной косе.

— Буржуй! Вертай обратно! — завопил старик срывающимся голосом.

Пегий бычок, который брел по брюхо впереди стада, заметно прибавил ходу.

— Вот и всегда так! — Митрий в сердцах хлопнул ладошкой по колену. — И до чего вредён! Ведь знает, что ему кричат, понимает, что велят ворочаться, дак он пуще прет. Настоящий буржуй! Придется бежать...

— Пускай они идут. Никуда ж не денутся!

— Дак ведь к Лахте утянутся! Весь домашний берег своими лепехами заляпают... Ты погоди тут, я их счас заверну! — и Митрий шустро, только полы балахона развеваются, побежал под откос.

Герман не стал ждать, пока старик обойдет стадо. Ему хотелось двигаться, хотелось куда-то идти. А куда? Зачем? Смотреть безлюдные деревни было неинтересно, но что-то тянуло его, звало, и он пошел дальше.

Берег был сплошь истоптан скотом. В застоявшемся воздухе пахло навозом, роилась мошкара, летали большие зеленые мухи. Герман свернул в березняк, но и там не было свежести, трава помята, молодая поросль объедена, видно, бычки и телочки любили этот светлый прибрежный лесок.

За березовой рощицей путь преградил ручей. Он был широк, но мелок: с обрыва хорошо просматривалось дно, устланное галькой и обкатанным камешником; сверкали на солнце шлифованными лысинами белые валуны. И здесь тоже пахло скотом, и в изобилии вилась мошкара.

За ручьем, в отдалении, окруженная высокими темными елями, белела церковь. Если бы Герман знал, что выше через ручей есть мост и к церкви ведет проселок, он бы непременно сходил туда. Но он не знал этого и потому повернул обратно. Ему захотелось свежести, захотелось возвратиться на чистый и нетоптаный лахтинский берег.

По тропке к озеру шли двое. Он — высокий, поджарый, в синем спортивном костюме, она — в белом платье; толстая каштановая коса свисала ниже пояса и змеей плавно изгибалась на спине девушки при каждом шаге.

Ошеломленный внезапным появлением молодых людей, Герман так и прилип к окну.