Анатолий Петухов – Люди суземья (страница 6)
— Вышли. Для меня — вышли.
— Дак велика ли пензия?
— Не обижусь. Персональная.
— Неужто как у Митрия?
— У какого Митрия? — не понял Василий Кирикович.
— Да у Маркелова-то, у Ванькиного-то батька.
— Я не знаю, какая у него пенсия, — пожал плечами Василий Кирикович. — У меня — персональная, союзного значения.
— Во, во! — закивал Савельевич. — И у Митрия эдакая. Он ведь, Митрий-то, революцию делал, царя спехивал, с самим Лениным на беседе бывал! Как в Москве бумаги об нем нашли, так и дали ему эту пензию, большую пензию!.. Ежели у тебя такая, дак жить можно...
Акулина не без труда подняла на стол латунный самовар с прозеленью возле крана и ручек, достала из шкапа три граненых стакана, поставила посреди стола блюдечко с мелко-мелко наколотым сахаром, внесла из кухни половинку ржаного хлебца. Василий Кирикович спохватился, стал открывать чемоданы.
— Дай-ка, мама, тарелок!
— Тарелок? — Акулина растерялась. — Дак нету тарелок!
— Блюдо, блюдо неси! — подсказал Савельевич.
Акулина метнулась в кухню, вылила из алюминиевой миски вчерашний картофельный суп в чугунок, сполоснула, вытерла передником и поспешно подала сыну.
— Это — блюдо?
— А другого, Васенька, нету.
— Сбегай к Маркелам! — посоветовал старик. — Позови чаевать, а заодно и стаканов спроси да тарелок. Вилок бы еще...
— Не надо, — остановил ее Василий Кирикович. — Маркеловых пригласим вечером. Сначала посуды купим, а то... неудобно.
— Посуды? Где ты ее купишь? — воскликнула мать. — Ведь магазина у нас нет!
— Как? Во всем Ким-ярь нет магазина?
— Какая магазина, ежели людей нету? — вздохнул Савельевич. — Наши в Хийм-ярь уехали, сарьярские — в Каскь-оя, хабъярские — на Оять.
— В Хийм-ярь?.. — слабой искоркой что-то вспыхнуло в памяти. —А где это Хийм-ярь?
— Далёко!.. У Онега. Боле сотни верст отсюль будет.
— Да, да, припоминаю. Было от вас такое письмо. О каком-то переселении... Но неужели все уехали?
— Все, Вася. Остались такие, как мы, да и тех мало. А с семьей одни Маркелы на всю волость.
— И деревни пустые?
— Пустые. Видел, какая Лахта стала? Так везде. Двенадцать годов осенью будет, как пустые.
— Как же вы тогда живете? Коровку-то хоть держите?
— Что ты, Васенька! Какая с нас коровка? — отозвалась мать. — Девятый год никакой животинки. Картошку ростим, дак и ту Маркелы пособляют и садить, и копать... Я-то еще брожу, а батько, считай, только на крылечко и выходит...
Больше Василий Кирикович ничего не спрашивал. Он молча принялся выкладывать на стол колбасу, консервы, фрукты, конфеты.
Что может быть приятнее после долгой изнурительной ходьбы испить свежего чаю и свалиться на охапку душистого сена в сумеречной прохладе деревенского сарая! Еще покачивалось кольцо на сарайной двери и тихо позвякивала приклепанная к нему медная цепочка, а Василий Кирикович и Герман уже спали мертвецким сном. Старики же, едва гости ушли на покой, держали между собой совет.
— Не поглянулось Василью дома, — тоскливо сказал Савельевич, окидывая избу растерянным взглядом.
— Не поглянулось, — вздохнула Акулина.
— Что-то надо делать...
— Пол-то я вымою. И самовар почищу.
— Чего — пол? Пока спят, всю избу перемыть надо, печку обмазать и выбелить, занавески на окна повесить.
— Все-то не успеть. Буде Люську у Нюрки попросить.
— Во! Беги, пока они на покос не ушли. Растолкуй Нюрке — поймет. На вечер позови, не забудь. Да посуды-то спроси.
— Может, посуды-то заказать? Люська поедет в Саргу — привезет. Стаканов да тарелок каких...
— Закажи, — зрячий глаз Савельевича вдруг заблестел. — И пусть-ко материи купят. Мне на рубаху да штаны и тебе на сарафан да платье. Нюрка с Катькой сошьют.
— Думала уж я, да ведь времени шить у них нету.
— Не сейчас — потом сошьют. И потихоньку, чтобы Василий не знал, а то... неловко.
Акулина прошла за печку, покопалась в сундуке и достала жестяную банку из-под чаю, в которой хранились стариковские сбережения.
— Сколь денег-то дать? — спросила она. — Материи ведь и на исподнее надо, и на простыни...
— Дай сотню, дак Нюрка сама распорядится. Она знает, чего нам надо. С Иванком потолкуй. Может, барашка заколет? Молока и масла спроси... Иванко дорого не возьмет, а чтобы питанье хорошее было!
Акулина собралась уже уходить, но в это время дверь отворилась и в избу, согнувшись, чтобы не удариться головой о притолоку, вошел Иван Маркелов, крупный ширококостный мужик с коричневым от загара скуластым лицом. Он не видел, как к дому Тимошкиных подъезжала подвода, а саргинскому парнишке, который занес почту, не поверил, что приехали сын и внук Кирика Савельевича. Однако при первом взгляде на лица стариков понял: парнишка сказал правду. Широко улыбаясь, он шагнул к Савельевичу и долго тряс в своей лапе его сухую руку.
— Вот и ладно!.. Вот и дождались!.. — с радостным облегчением говорил Иван.
— Ты бы чуток пораньше! — огорченно воскликнул старик. — Ведь только что спать в сарае легли. А может, позвать? Может, еще не уснули?
— Не, не. Мы на работу срядились, и они с дороги пускай отдыхают. Лучше скажите, чего пособить надо.
— Спасибо, Иванко! — прочувственно сказал Савельевич. — Сам знаешь, ничего у нас нету...
— Нету — будет, — и обернулся к Акулине. — Пойдем, Матвеевна. В таком деле без Нюрки не обойтись.
— Погоди! — Савельевич схватил Ивана за рукав. — Вы уж сегодня долго-то не работайте. В гости ждать будем!
— Добро!
Иван и Акулина ушли.
Маркеловы были давнишними соседями Тимошкиных. Всю жизнь они прожили в дружном согласии, и только однажды получилась между ними размолвка. Было это двенадцать лет назад, когда Иван Маркелов, в послевоенные годы бессменный лахтинский бригадир, первым высказал мысль о переселении колхозников на новые места. Для ким-ярских стариков, в том числе и для Тимошкиных, такое предложение было громом средь ясного неба. Оказавшись на общем колхозном собрании в меньшинстве, старики обвинили Ивана во всех смертных грехах. Говорили, что он будто бы таким способом хочет сбежать из колхоза, что по его вине люди разорятся и останутся без крыши над головой, а земля, обжитая дедами, пропадет без всякой пользы. Предрекали, что ничего, кроме великого горя, переселение не принесет людям и потом они сами проклянут не только Ивана, но и тот день и час, когда послушались его и согласились на такое неслыханное разорение родной земли.
Когда началось переселение, со всех концов потянулись в Ким-ярь те, что уже давно жили в городах и рабочих поселках и приезжали к своим отцам и матерям лишь летом, в гости. Теперь они увозили стариков с собой, навсегда прощаясь с землей детства.
Заметались, не зная, как быть, Кирик и Акулина Тимошкины. Они тоже ждали Василия, но не дождались: знать, не дошла до сыновьего сердца тревога отца-матери.
— Тебе что? — с горьким укором говорил тогда Ивану Кирик Савельевич. — Тебе хоть в сузёмной болотине место отведи — не пропадешь: сам в силе, женка здоровая, батько еще работать может, и ребятенки растут. А мы куда денемся? Нам-то как жить? Остатнее хозяйство нарушить, хоромину бросить и в Хийм-ярь, как головой в омут? А ежели работать силушки нету?
— С вас никто работу не спрашивает, — хмуро ответил Иван. — И под открытым небом не останетесь. Огород тоже будет. А если боитесь в Хийм-ярь ехать, поезжайте к своему Ваське. Других-то стариков сыновья да дочки к себе забирают.
— Других забирают, а ежели Василий не приехал? Да и до нас ли ему? Он на большой службе, на письмо и то времени нету.
— Совести нету!
— Бог тебе судья, Иванко! — заплакал старик. — Останемся одни, и наше горюшко на твоей совести.
Однако Кирик и Акулина остаться в Лахте не рискнули. Они уложили все свое имущество в сундук и стали терпеливо ждать очереди на переезд. Уехать они решили в числе последних в тайной надежде, что, может быть, за эти оставшиеся до отъезда недели сын все-таки приедет.
Но по мере того, как одна за другой пустели ким-ярские деревни, молва доносила до Тимошкиных вести о том, что еще кто-то из стариков отказался от переезда, еще кто-то надеется на приезд то ли дочери, то ли сына. И чем дальше, тем больше было таких вестей.
— А что, матка, — не выдержал Кирик, — раз другие остаются, чего мы станем зорить свое хозяйство? Давай, тоже останемся. Не одни будем. В людях хорошо, а дома — лучше! Дома и стены пособляют жить.
Акулина не возражала.