Анатолий Петухов – Люди суземья (страница 54)

А с ним еще ничего не произошло, кроме того, что он выскочил из вагона и теперь идет, давно идет вот по этой дороге. Идти тяжело и жарко, но он идет потому, что там, за этим лесом, у него был дед — высокий костлявый старик, который сидел у окна или лежал на печи и курил махорку. Но когда-то дед был молодым и красивым, и за деревней, у какого-то сарая, он целовал тоже молодую и очень красивую, похожую на Катю, девушку. Эту девушку даже хотели выкрасть, увезти куда-то на лодке, но дед сумел постоять за свою любовь, и все кончилось очень хорошо — они поженились. И жили они вместе долго-долго, почти в четыре раза дольше, чем живет на свете он, Герман. И вот теперь деда нет. Вернее, он есть, лежит на печи, но он — умер, и его надо похоронить... Вот и все...

Солнце уже давно висело над лесом, и мостик через глубокий ручей был где-то позади, а дорога все тянулась и тянулась дальше, ныряла в ложбины, огибала болота или напрямую пересекала их, чтобы снова взбираться на горушки, сбегать к ручьям, что-то обходить и пересекать и в конце концов вырваться из этого дремучего леса на простор зарастающих ким-ярских полей.

Герман устал, болели ноги, спина, руки и плечи, но он чувствовал, что идти так сможет еще долго, и очень удивился, когда лес вдруг отступил, а впереди показалась гора Кюндл-мяги.

Он еще издали искал в темной россыпи лахтинских домов покосившуюся избу деда и бабки, но ее заслоняли другие строения, а взгляд все время останавливался на доме с шиферной крышей. Но когда вошел в деревню и изба стала видна, Герман ни разу не взглянул на дом Маркеловых: боялся встретить чей-нибудь взгляд.

Медленно, не потому, что устал, а чтобы унять волнение, поднимался по знакомым прогнившим ступеням. Поднялся и застыл растерянно: в дверное кольцо воткнута палка.

— Бабушка-то у нас, — услышал позади Колькин голос.

Обернулся круто. Колька стоял у изгороди, возле которой совсем еще недавно дед старательно чинил дырявые сети.

— У нас бабушка-то! — повторил Колька. — Иди к нам.

У берез, скрестив на груди руки, неподвижная, как в то памятное утро, в день отъезда, стояла Нюра Маркелова. Но теперь она была в длинном черном платье.

Герман приблизился к ней, тихо сказал:

— Здравствуйте! — и склонил голову.

— Здравствуй, Герман, — ответила Нюра и подала руку.

В избе было много людей, но рассмотреть Герман никого не успел: на деревянной кровати напротив двери что-то зашевелилось, и навстречу приподнялась восковая тень бабки Акулины.

— Германушко!.. Родимый...

Две тонкие трепещущие руки потянулись к нему. Он двинулся навстречу им, этим рукам, и почувствовал, как пол стал уходить из-под ног. Глаза заволокло туманом. Возле кровати Герман упал на колени и ткнулся лицом во что-то теплое, живое.

— Прости, бабушка!.. — только и смог прошептать он и заплакал. — Сюнд про́стиб, лапсь... Сюнд про́стиб!..[19] — будто ветер прошелестел сухой травой.

Обычай требовал, чтобы могилу копали родственники покойного, иначе их души окажутся в неоплатном вечном долгу перед душой умершего.

Но уже давно последние жители ким-ярского суземья свыклись с тем, что погребение всех уходящих из этой жизни ложилось на Ивана Маркелова и его семью. И на этот раз могила тоже была выкопана Маркеловым. Но утром, когда ким-ярские старики стеклись в Лахту, чтобы проводить в последний путь Кирика Савельевича, Акулина неожиданно воспротивилась похоронам. Убитая горем, она сутки молчала, безучастная ко всему, что творилось вокруг, и лишь односложно отвечала на вопросы Марины, которая не отходила от ее постели. Когда же речь зашла о похоронах, Акулина вдруг заговорила.

— Пока Васенька с внучком не приедут — хоронить не дам! — сказала она.

Иван Маркелов попытался объяснить ей, что Петька видел в Сарге Василия Кириковича и Германа и что возвратиться они не обещали. Но Акулина стояла на своем:

— Не дам!.. Не верю, что Васенька примет на душу такой грех — родного батьку не похоронит! Через неделю, да приедет! — Потом, будто одумавшись, сказала: — Исполнится трое суток, как Кирюша помер, да ежели Васенька к той поре не приедет, тогда — бог ему судья! — схороните. А раньше — не дам...

Старики уже хотели расходиться — ведь трое суток исполнится только к вечеру следующего дня, — но как раз в этот момент в Лахту пришел Герман...

Безмолвно смотрели старики на вздрагивающие плечи Германа, и эта минута свидания внука с бабкой казалась им настолько значительной и священной, что никто не шелохнулся, никто не проронил слова. Только было слышно, как шмыгали носами Фекла да Окся да тяжело дышал, утирая кулаком глаза, седобородый Тимой Онькин. Иван Маркелов, на что уж крепкий мужик, и тот сидел, ссутулясь и склонив голову, чтобы ребятишки-малолетки не видели навернувшихся на его глаза слез.

— Однако, матка, наладь парню поесть с дороги, — наконец сказал он, взглянув на жену.

— Счас все будем обедать, — тихо отозвалась Нюра.

Слова Ивана не сразу дошли до сознания Германа, а когда он понял, что речь о нем, когда услышал ответ Нюры, то вдруг вспомнил, что в избе много людей, и устыдился своих слез. Он порывисто встал и, ни на кого не глядя, неверной походкой направился к двери.

— Рукомойник-то в сенях, — подсказал Иван. — Умойся с дороги...

Когда за спиной закрылась дверь и когда уже никто не мог его видеть, Герман неожиданно почувствовал такую слабость, что, кажется, не будь стены, он бы упал. Он закрыл глаза и постоял так минуту, а может, две — без мыслей, без ощущений, будто неживой, потом взял себя в руки и подошел к умывальнику...

За столом было тесно, хотя все младшие Маркеловы, кроме Михаила, обедали на кухне.

У Германа никто ничего не спрашивал, и все молчали, а если и обменивались короткими фразами, то говорили по-вепсски, вполголоса. Герману казалось, что старики смотрят на него с осуждением, а кто и не смотрит, в душе все равно осуждают за то, что он уехал от умирающего деда, что не вернулся из Сарги вместе с Петром. Потом Тимой все-таки не вытерпел и задал вопрос, который волновал всех:

— Дак ты хоть нам скажи, парень, батько-то твой где?

И все обратили взгляды на Германа, этого непонятного им парня, который в их глазах каким-то странным образом поменялся ролями со своим отцом. Ведь и в ильин день с ними тоже был он, а не Василий Кирикович, которого все ждали и которому по всем статьям и неписаным законам надлежало быть возле своих отца-матери.

— Он уехал, — ответил Герман, не поднимая глаз.

— Бог ему судья!.. — молвила Акулина с тяжелым вздохом. — А Кирюшку хороните сегодня.

Под причитания старух Герман, Михаил и Петр вынесли из избы Тимошкиных белый, обитый полоской черной материи гроб с телом Кирика Савельевича и установили на улице на двух табуретках. Дед Тимой молча отогнул льняной саван, и Герман увидел в обрамлении березовых листочков и увядших полевых цветов неузнаваемо опавшее желтое лицо деда, обросшее сплошной сединой, прямой и тонкой, какой-то полупрозрачный нос, устремленные в небо, впалые морщинистые щеки и... седые, совершенно белые брови. Взгляд так и остановился на этих бровях. А ведь они были серыми, с рыжинкой!.. И снова заныло все внутри и защемило в глазах. Он отвернулся, едва не задев при этом Катю, которая стояла среди стариков возле гроба, и отошел.

Из дома Маркеловых выбежала Наталья Кагачева.

— Чего делать-то?.. — плача, говорила она. — Акулина-то проститься ладит, а Марина не велит, нельзя, говорит, ей никак с постели стронуться, и вынести, говорит, тоже нельзя!..

Все растерялись, не зная, как быть: не проститься — грех, и проститься — как? Ведь не понесешь гроб с покойником в чужую избу.

Тимой почесал бороду, подумал, подошел к гробу и осторожно снял с Кирика Савельевича нательный крестик.

— Пойдем, — сказал он Герману.

Акулина стонала в постели, пытаясь подняться; Марина, склонившись над старухой что-то говорила ей по-вепсски и удерживала ее за плечи.

— Экая ты какая, Матвеевна!.. — укоризненно сказал Тимой. — Чего же ты тревожишь душу Савельича? Вот его крестик — прощайся!.. — в вытянутых руках он поднес Акулине крест, покачивающийся на тоненькой серебряной цепочке.

Акулина будто задохнулась — мгновенно умолкла, трясущимися руками приняла крестик, прижала его к блеклым губам и упала на подушку. Глаза ее, полные слез, были открыты и обращены куда-то вверх, в пространство. Она полежала так, недвижимая и, кажется, бездыханная, несколько мгновений, потом встрепенулась вся, протяжно взвыла и вдруг стала исступленно целовать крестик, мешая молитвы с причитаниями и пытаясь подняться. Марина, бледная и растерянная, прижала ее голову к себе, опять стала что-то говорить, оглаживая рукой седые волосы старухи.

Внезапно Акулина умолкла, пошарила руками на шее и сняла с себя такой же маленький крестик на такой же тонкой серебряной цепочке. Она протянула его Тимою и по-русски, очень тихо, но внятно сказала:

— Положи на Кирюшку. Пускай простит меня, грешную!.. И скажи: даст бог, скоро свидимся... И ты Германушко, внучек мой родимый, тоже простись за меня с дедушком... Подите, с богом!..

Когда крестик бабки Акулины лег на грудь Кирика Савельевича, Михаил и Степан накрыли гроб крышкой. Митрий вбил по углам два гвоздя. Гроб бережно подняли и поставили на дровни, в которые был запряжен Орлик. Иван шевельнул вожжой.