Анатолий Патман – Инженер и Принцесса (страница 58)

«Я должен сделать все, чтобы она забыла свои страхи! Я должен так изменить ее жизнь, чтобы она забыла про свое одиночество!» — думал он, сидя рядом с Машей и Мотей на заднем сиденье машины Андрея Дробышевского, который вез их в загс.

Свадебная церемония вызвала умиление у всех присутствующих, а кое-кого растрогала до слез. Главной причиной этого был, конечно, Мотя. Маша и сама еле сдерживала слезы. Она волновалась, но помнила, что все еще не сказала Максиму самых главных слов. Она слушала распорядителя и ждала удобного случая, чтобы сказать их. И такой случай ей представился. Перед тем как надеть кольцо на палец Максима, она подняла на него глаза и встретилась с его глазами, полными любви.

— Я люблю тебя, — чуть слышно прошептала она.

Он не услышал, а скорее прочитал по ее губам то, что давно хотел услышать. Он на секунду прикрыл глаза, давая понять, что понял ее, и тихо повторил эти слова сам. В душе у него по-прежнему звучал венский вальс.

Свадебный ужин не был похож на свадьбу. Это был, скорее, день рождения. День рождения семьи. Обстановка была по-домашнему уютной. За столом вместе с Мотей сидели всего пятнадцать человек. И если кто-нибудь из них, кроме Моти, произносил тост, то говорил по-настоящему от души. Было и «горько!», но не бравурное, а умеренно-тактичное. Никто не хотел криками напугать малыша. Анатолий Семенович организовал даже танцы, но начало им положил Андрей Дробышевский.

Загадочно улыбаясь, он подошел к магнитофону со своей кассетой. Почти никто не обратил внимания на песню, которая зазвучала. Только Маша и Максим с первыми ее аккордами как по команде посмотрели друг на друга.

— «Рябиновые бусы», — прошептала Маша.

Тогда Максим шел к ней. Сейчас он встал и ожидающе смотрел на Машу. Она поднялась со своего места и протянула ему руку:

— Макс, я давно не танцевала…

— Это наш танец, наша песня. Ты положись на меня…

И совсем как тогда, Маша не думая пошла за ним. И совсем как тогда, он вел умело и уверенно. Маше казалось, что танцует сейчас одно ее тело, а душа витает высоко в облаках. Не вернулась она к ней и с последними аккордами музыки, после которых раздались аплодисменты и возобновились оживленные разговоры за столом.

— Андрюха, неужели и ты помнишь? — удивился Максим, подводя Машу к столу.

— Конечно, думаю, что и сегодня все присутствующие тоже запомнят ваш танец. Это было здорово! Пусть ваш танец длится долгие-предолгие годы! — Андрей поднял бокал. — За вас!

— Максим, а если бы ты тогда не поддался моим уговорам и не поехал с нами в Сибирь? — держа на весу бокал, улыбался Вселдыч.

— А если бы ты не поддался моим уговорам и не пошел тогда на танцы? — в тон ему продолжил Андрей.

— Да! Тогда не было бы ни того танго, ни этого, ни этой свадьбы! Страшно подумать, но тогда бы не было и нашего Моти! Я ваш должник на всю жизнь! — без тени улыбки на лице ответил Максим. — И вы оба будете навечно занесены в анналы истории нашей семьи! — уже улыбнувшись, добавил он.

— А насчет долга ты здорово заметил. Будешь отдавать его частями, когда мы будем застревать в вашем Спасске из-за плохой погоды по дороге к моей любимой теще, — смеясь, успокоил его Вселдыч.

— Вселдыч, не сыпь нам соль на раны! — улыбаясь, попросил Анатолий Семенович. — Мы с Наташкой все еще не можем привыкнуть к мысли, что дети уезжают.

— Ничего! Самолеты летают каждый день, и даже не по одному! Будете летать на уик-энд в Горную Шорию. Там же такая красота! — успокоил своего старого друга Вселдыч.

Их разговор, набирая обороты, постепенно захватил всех.

Молодые, ссылаясь на то, что Моте пора спать, упросив всех не расходиться и продолжать веселиться, покинули праздничное застолье около девяти вечера. Малыш заснул по дороге к дому.

— Даже не знаю, что лучше: нести на руках молодую жену или маленького сына? — улыбался Максим, выходя из машины.

— Нет! Не шути так! Ты же несешь наше общее счастье, поэтому эта миссия почетнее.

— Мотя, твоя мама не только первая красавица, но еще и первая умница.

— Не знаю, красавица или умница, знаю, что я — счастливица, — уже в квартире ответила на реплику Максима Маша.

Укладывая сына, она, смущаясь, достала из прикроватной тумбочки небольшую коробку.

— Макс, ты не знаешь, как это работает? Я не успела прочитать инструкцию.

— А я успел! — рассмеялся Максим, доставая точно такую же коробку, только из платяного шкафа.

С удивлением Маша смотрела на него.

— Я радуюсь не второй «Радионяне», а тому, что ты думала о том же… Ты думала о том, что Мотя будет спать один, потому что…

Он не успел договорить, его объяснение прервал Машин поцелуй.

— Конечно, я не могла не думать о нашей первой брачной ночи…

— Нет, милая, о второй, — целуя ее, возразил Максим.

— Но та же ночь не была брачной, — прошептала Маша.

— Была. Нас повенчали судьба и звездная августовская ночь. В ту ночь у нас даже свидетели были.

— Как?! Кто?!

— Море ярких августовских звезд и луна, — шептал он, неся ее на руках.

И снова он видел эти звезды в ее глазах, искал ее губы, дышал ею и не мог надышаться, жил ею и умирал от любви… И она вспоминала нежность его рук, его губ, растворялась в нем, и готова была как растение, которое цветет раз в жизни и гибнет, отцветая, отдать ему свою любовь и умереть…

— Ты что-то сказала мне в загсе? Ну, только мне одному…

— Да, тебе одному…

— Скажи еще…

— Я скажу, но я боюсь… Мне кажется, что если часто повторять эти слова, то они потускнеют, уменьшится их значимость… Говорить о любви это… как молиться: ты обращаешься к любимому как к некому верховному существу и хочешь быть услышанной только им одним. Но человек ведь не молится всуе… поэтому я не буду твердить о своей любви ежечасно, я просто буду любить тебя. Я люблю тебя, Макс. Люблю, наверное, с первой минуты, с нашего первого танго… Если бы ты не нашел меня, я бы никогда не вышла замуж, я бы любила тебя в твоем сыне… Просто я такая есть, я не могу быть другой…

— Ты настоящая, ты моя жизнь…

И, словно боясь потерять связь с жизнью, он снова приник к ее губам…

Весь вечер Наталья Николаевна ощущала на себе взгляд его цыганских глаз и, волнуясь словно девчонка-школьница, изо всех сил старалась не смотреть в его сторону, боясь встретиться с этим взглядом. Решив уйти, попрощавшись только с хозяевами, не привлекая к себе внимания остального общества, она не увидела, а скорее почувствовала, что он рядом.

— Натали, разрешите проводить вас? — услышала она за своей спиной голос Сергея Владимировича.

Резко развернувшись, она встретилась с его излучающим нежность взглядом.

— А разве нам по пути? — тихо спросила она.

— Что-то мне подсказывает, что это так и есть, — глубокомысленно подтвердил он.

Наталья Николаевна понимала, что в его ответе есть подтекст, но боялась думать об этом.

— Буду вам очень признательна, — улыбнулась она, первой выходя из квартиры Бернадских-старших.

В лифте они молчали, чувствуя некоторую неловкость.

— Какая у вас огромная машина! — удивилась она. — Прямо целый дом!

— А это и есть мой дом, — улыбнулся Сергей Владимирович. — Дом на колесах, — добавил он, распахивая дверцу и помогая Наталье Николаевне сесть. — Я не сижу в офисе, постоянно мотаюсь по объектам.

Ехали они медленно. Наталья Николаевна смотрела в окно, за которым проплывали яркие огни ночного города, кипела непонятная ей чужая жизнь. Она слушала, но не слышала Сергея Владимировича, вспоминая прожитый день. Никогда прежде она не видела так много счастья. Счастье светилось в глазах дочери, немного поглупел от счастья Максим. Счастье присутствующих на торжестве других семейных пар хотя и было немного другим — выдержанным, устоявшимся, но оно тоже было видимым, явным.

«Я тоже счастлива, потому что счастлива моя дочь… Но почему мне не хочется покидать эту машину? Мне хочется, чтобы эта дорога никогда не заканчивалась… Во всем виноват мой спутник. Он смотрит на меня так, как сто лет никто не смотрел. Я тоже хочу смотреть на него, меня тянет к нему. Может, я поддаюсь гипнозу его цыганских глаз? А если он пригласит меня в гости? Я этого и боюсь, и хочу…» — стараясь определиться в своих чувствах, думала она.

— Натали, вы не слушаете меня? Я предлагаю вам посмотреть мой настоящий дом. Вы согласны?

Она ждала этого предложения, но внутренне вздрогнула, услышав его, запаниковала, не зная ответа.

— Да, — ответила она, когда поняла, что пауза несколько затянулась.

— Замечательно! По дороге заскочим в магазин, я куплю чего-нибудь вкусненького, чего нет в моем холостяцком холодильнике.

— Зачем? Мы же едем со свадьбы, — улыбаясь, возразила она.

— И не спорьте, я должен соблюсти законы гостеприимства. Вы пойдете со мной или отдохнете в машине?

— Да, спасибо, я лучше посижу тут…

После ухода Сергея Владимировича в магазин она продолжала терзать себя: «Я сошла с ума. Что я делаю? Я ведь представляю себе последствия этого ночного визита… Зачем? Зачем мне это минутное счастье почувствовать себя женщиной? Хотя бы желанной женщиной…»

Она продолжала терзать себя всю дорогу. Ходя за ним по его огромному дому, ока не только ничего не слышала, но и ничего не видела.