Анатолий Онегов – Здравствуй, мишка! (страница 16)

Дорогу от людей в лес до нашей лесной деревушки я прошел уже много раз. К людям я ходил за продуктами, за письмами. В дороге я старался быть в одно и то же время у приметных, памятных мне мест, строго соблюдая график движения, чтобы не задержаться в пути и не брести потом по ночной лесной дороге. Вот во время таких путешествий мне и удавалось часто видеть того первого медведя, который как бы впустил меня в лес у Пашева ручья за Собольей пашней.

Я назвал этого медведя «Хозяином». Хозяин почти всегда был на месте — я или слышал его, или видел тяжелого, строгого, медлительного, пристально изучающего человека. Теперь от меня он уже не убегал, как тогда, когда я остановился отдохнуть рядом с его лежкой. Заметив зверя, я обычно останавливался, спускал на землю рюкзак и не спеша курил.

Мне казалось, что перед нашей встречей медведь всегда что-то делал около дороги, потом узнавал о человеке и выходил на дорогу проверять, кто я. Это предположение подтверждали и следы. Выяснение личности велось на почтительном расстоянии — медведь всякий раз выходил на дорогу впереди меня метров за тридцать-сорок. На дороге стоял недолго и уходил в лес, как бы открывая мне путь.

Как и всегда, после такой встречи-дознания Хозяин уходил с дороги вправо, в ельник по краю болота. Свою опрометчивую лежку он давно покинул — лапник высох, следов около постели не было. Но остальное хозяйство медведь сохранил.

Сначала могло показаться странным такое распределение зверей на дороге в лес. Почему первым встречал меня именно Хозяин, большой, старый зверь? Случайность? А может, и нет. Если допустить, что здесь, в начале дороги, куда нет-нет да и заглядывали люди, поселился бы менее мудрый и более трусливый зверь, то остался бы он здесь жить? А если бы и не покинул этого места, то по крайней мере не выходил бы на дорогу проверять, кто идет по лесу, и не стоял бы на дороге перед человеком так долго. Получил бы тогда другой, более трусливый медведь имя Хозяин? А сейчас на дороге в начале леса был именно Хозяин. И пусть объявился он на этой территории случайно, но остаться здесь хозяином получил право только он.

Не мог же назвать я Хозяином того медвежонка, что носился по Черепову и, как глупый щенок, подбирал все мои угощения. Черепок вел себя не очень солидно. Его, видимо, до этого никто не трогал, он потерял врожденную осторожность, легко сошелся со мной, ворошил каждую жестянку, каждый коробок, оброненный на дороге. Чем-то этот медведь-подросток действительно походил на глупого щенка, живущего на задах деревни. Такой щенок хоть и побаивался людей, но интерес к двери в избу проявлял. Я видел таких зверьков, забитых, запуганных. Но стоило протянуть щенку руку, потрепать его по ушам, и вся щенячья радость выплескивалась на тебя.

Над тайгой уже повисла осень, сырая, нудная, с убегающими назад теплыми днями. С осени появились у меня заботы о зиме, и мне все чаще и чаше приходилось отправляться из леса, чтобы запасти на зиму продукты. Вот в такой дороге мне и выпало встретиться с медведицей и вспомнить слова дедки Степанушки: «Стоит, пугает меня, плюется, а конь щиплет траву, а медвежата по елкам сидят...»

Правда, медвежата в этот раз на елку забираться не стали, они остановились, попятились и спрятались за свою мать. Медвежат было трое, родились они только в этом году, но уже успели подрасти. У меня не было и коня, и тяжелый рюкзак мне приходилось тащить за плечами. Рюкзак вымотал меня так, что еще перед Вологодским ручьем я мечтал только об одном — скорей добраться до дома и сбросить, наконец, на лавку свою трехпудовую ношу. Под этим рюкзаком я видел впереди себя только дорогу, видел всего лишь на полтора шага вперед и вот тогда-то и услышал, как «плюется» медведица...

Медведица действительно «плевалась» — она рычала и фыркала, но фырканье и рык приходили ко мне через слюну. Слюна была, как мне показалось, не от бешенства — скорей всего, медведица, только что что-то жевала, а я помешал трапезе.

Рык повторился и, перешел в неразборчивое ворчание. Выдерживать нервы не слишком беспечной родительницы мне не хотелось, и я отступил, отступил рюкзаком назад, не отводя от медведицы глаз.

Самая первая и, пожалуй, самая неприятная минута встречи прошла, и я ощутил у себя на плечах холодный пот. Медведица стояла на месте, а я продолжал пятиться назад, не спуская с нее глаз и что-то стараясь объяснить ей своими глазами.

Что уж говорил я этому зверю про себя, точно не помню. Да и что можно сказать, когда перед тобой вдруг появляется сердитый таежный зверь, а ты, задавленный неподъемным рюкзаком, молишь только о том, чтобы медведица тут же не кинулась на тебя.

И медведица не кинулась. Она позволила мне отступить. Все так же, не спуская глаз с сердитой мамаши, я отходил и на ходу пытался высвободить руки из лямок рюкзака… Наконец, это мне удалось. Рюкзак плюхнулся на землю. И я почувствовал себя спасенным. И тут, как обычно после неожиданных переживаний, ко мне вернулась шальная смелость. Я категорически отказался дальше отступать. Я присел около рюкзака на корточки и вслух заговорил с медведицей. Содержание этого разговора я запомнил и могу передать его достаточно точно:

— Ну, что ты, глупая! Ну, что... Ну, успокойся... Ну, здравствуй ...

И медведица успокоилась, перестала рычать и водить носом. Тут я осмелел совсем, встал во весь рост и вытянул из пачки папиросу. Чиркнул спичкой. Что уж заинтересовало во мне медвежонка, что его удивило: то ли папироса, то ли спичечный коробок. Медвежонок по глупости сунулся вперед и неосмотрительно подвернулся родительнице под лапу. Не успел я опомниться, как медведица сильным ударом отшвырнула его назад. Медвежонок заскулил, наткнулся на своих собратьев, опрокинулся на спину, собратья тоненько фыркнули, и матери ничего не оставалось, как приняться за наведение порядка. Она повернула голову к своему детскому саду, приподняла лапу — и пискуны мигом исчезли в кустах.

Но сама медведица уходить с дороги пока не собиралась. Она поворчала на кусты, медвежата по одному высыпали обратно на дорогу, весело закрутились вокруг матери и совсем забыли меня. Так и стояли мы на лесной дороге друг против друга: я и медвежья семья; только теперь медведица, видимо высказав и объяснив мне все, что полагалось высказать человеку, нарушившему ее покой, повернулась ко мне задом.

Медведица ушла не сразу — я еще долго видел ее и ее медвежат впереди себя на дороге. Когда беспокойное семейство скрылось, я еще немного подождал, снова вытянул папиросу из пачки, не торопясь закурил и только тогда взвалил на себя рюкзак и медленно побрел к своему дому.

Следы медведицы и медвежат долго тянулись впереди меня и только у ручья свернули в лес. С легким сердцем я посмотрел туда, куда ушли звери, и веселей зашагал по дороге.

Чем была для этой медведицы лесная дорога, которую проложили люди? Автострадой — кратчайшим путем от ручья к ручью? Или охотничьей дорогой по кормовым угодьям? Ведь вдоль дороги обычно чаще встречаются муравейники, вдоль дороги больше грибов. Часто видел я на лесных дорогах, которыми пользовались медведи, и развороченные муравейники и покопы. Часто видел на дорогах и просто следы, прямые, целеустремленные — казалось, зверь в этом случае не интересовался ничем, а просто шел по дороге к какой-то своей цели. И эти следы встречались мне не весной после берлоги, когда звери ходят широко, не во время гона, не в осеннее время, когда медведи забывают до весны свои персональные владения и отправляются на зимние берлоги, а в летнее время, когда неприкосновенность границ каждого индивидуального хозяйства строго соблюдается. Уж как живут-бродят эти медведи, почему другой раз оставляют свои кормовые участки и переходят на новые, хотя и на старых еще хватает корма, я так и не узнал. Не мог я и установить, почему это вдруг медведица, с которой я чуть не столкнулся у Вологодского ручья и которая очень любила копаться в земле и ворошить муравьиные кучи у края дороги, вдруг забывала о муравьях, и о ягодах, что сплошным ковром стелились вдоль обочины, и выходила на дорогу, казалось, просто так — прогуляться, поиграть с медвежатами. А может быть, она, устав бродить по черному темному лесу, выбиралась на дорогу, как выбираемся другой раз мы из темного помещения на улицу, чтобы порадоваться дневному свету.

Такие же, казалось, необъяснимые, бесцельные, с моей точки зрения, прогулки не раз отмечал я и у Черепка, и у Лесника, и у Хозяина, и у Моего Мишки. И все эти прогулки по дорогам и открытым полянам выпадали обычно на ясные солнечные дни. Приняв «солнечные ванны», медведи возвращались на свои лесные тропы, уходили каждый к своей лежке, в свои охотничьи владения, чтобы отдохнуть или продолжить поиски пищи. И ни разу даже во время таких «праздных» прогулок ни один из моих медведей не забрел в хозяйство соседа, не нарушил в течение лета чужой границы. Вот почему я несколько удивился, когда в начале сентября обнаружил следы чужого медведя на поляне, которая до этого принадлежала только Моему Мишке.

Следы остались на поляне широкой бороздой в пожухлой траве. Медведь пришел откуда-то из тайги, обошел поляну и повернул обратно в ту сторону, откуда пришел. Зверя не интересовали ни старые гнилые пни, ни ягоды, ни муравейники, казалось, что он что-то искал, но так и не нашел. Кто этот зверь и откуда? След медведя меньше, чем у Хозяина, но крупней, чем у Лесника. Куда он отправился дальше? Из леса незнакомый зверь спустился к озеру, обошел его по высокому берегу, также не обратив внимания ни на муравейники, ни на ягоды, и вышел на Черепово.