Анатолий Музис – Рассказы геолога. Повести и рассказы (страница 12)
Глава 3
А впереди уже маячила Дьяска. Они пересекли Южную часть Колымской низменности от Юкагирского плоскогорья до отрогов Алазейских гор. Нюкжин договорился еще в Зырянке, что Сер-Сер пришлет техника-радиста с картой и рацией, он и перегонит вездеход в Средне-Колымск. А его, Нюкжина, тем же бортом перебросит на Седёдему – основной объект полевых работ сезона. Ребятам достанется! Земля уже оттаяла, кругом полно воды и ловушек, вроде «их» ямы. Но пока что они ехали, словно действительно уплатили дань болотам и тем обеспечили себе спокойную дорогу.
Конечно, они устали. Каждый день с утра до ночи! Изменилась и обстановка. Теперь она характеризовалась одним словом – грязь! Мокрая грязная земля, заляпанный суглинком вездеход, в грязи одежда, сапоги. А сами они словно и не видели баню. И досаждали комары. Их полчища висели в воздухе, застилая солнце. Как только вездеход останавливался, они набрасывались на людей, пренебрегая запахами бензина и желез.
– Кого они жрут, когда нас нет? – удивлялся Виталий.
– Они не жрут, они закусывают, – объяснял Донилин. – Мы для них деликатес!
– Без комара тайга уже не тайга, – рассудительно утверждал Кеша.
Трудно было понять откуда они появлялись. Их рождали каждая травинка, каждый листик. Они не давали спокойно поставить палатку, поесть, заснуть, а о том, чтобы отойти в кусты и говорить нечего. Спасались от них кто как мог. Виталий немилосердно мазался демитилом, отчего его лицо и борода постоянно масляно лоснились. Донилин курил подмоченную махорку, дым которой не выдерживали не только комары, но и люди. Нюкжин не снимал накомарник, поминая тех, кто его делал. Накомарник мог пригодиться разве что для непродолжительных прогулок по подмосковью. Один Кеша оставался невозмутимо нечувствительным. Лишь во время трапезы, когда комары лезли прямо в рот, он отмахивался от них рукой.
И только озера голубели чистым открытым взглядом. С воды веяло ветерком и, если лагерь стоял на берегу, комары беспокоили не так сильно. Но озера уже встречались редко.
Река Дьяска протекала по местности не похожей на Колымскую низменность. По ее берегам возвышались невысокие сопки. Долина хотя и мшелая, но не болото. А вода проточная, чистая. Она бежит вниз, к Седёдеме. А Седёдема – к Колыме! Дьяска всего лишь «веточка» на «дереве» Колымы. Но как хорошо дойти до Дьяски!
Стоянка у речки
Они ликвидировали отставание по срокам и скважин прошли полторы нормы. А все-таки грустно. И ребята притихли. Другие перед завершением работ начинают вольничать: мол, кончилось твое время, начальник! А эти притихли.
Последний лагерь поставили на сухом месте, у проточной воды. Палатку Нюкжину, палатку Кеше со Степаном. Виталий сказал, что по прежнему будет ночевать в вездеходе. Натянули антенну. Выбрали место для бурения, но бурить не стали. Они приехали, спешить некуда. Даже на вечернюю связь Нюнжин не вышел. Все – завтра! А сегодня пусть душа отдохнет!
Ночью Нюкжин впервые спал безмятежно. И Донилин не разбудил. Курорт! Но проснулся как обычно – без четверти семь. Подсоединил блок питания, потрогал рычажки настройки. Сразу поймал знакомые голоса. Переговаривались начальники соседних партий – Егоров и Козельский. Разговор шел о доме. И Нюкжин вдруг ощутил, что скоро борт, а с ним и письмо. Да! Пожалуй самое трудное – ждать письма!
На Большой Земле никак не могут понять, что писать надо чаще. И не бранить полевиков за молчание. Отсюда, с Колымской низменности не докричишься.
В трубке радиотелефона зашуршало и голос Прохорова, без объявления позывных, сразу сделал «втык» Егорову и Козельскому за личные переговоры на рабочей волне и в неурочное время. Потом Прохоров дал, как обычно, свои позывные и спросил:
– Кто на связи?
В эфире поднялся галдеж. Со всех сторон неслись позывные полевых отрядов. Как Прохоров различал кто есть кто, оставалось загадкой. Но Прохоров различал. Вот и сейчас:
– Внимание! Внимание! Работает радиостанция РСГТ! Всем быть на связи… – Легкая пауза. – РЗПС! РЗПС! Как слышите? Прием.
«Первым зовет», – подумал Нюкжин и включил передатчик.
– РСГТ! РСГТ! Здесь РЗПС! Слышу нормально. Прием!
Голос Прохорова: – Доброе утро, Иван Васильевич! Как у Вас погода?
Дежурный вопрос. Погоду спрашивали у всех, независимо, направлялся к ним борт или нет. Но Нюкжин решил, что борт будет к нему.
– Погода отличная, – ответил он. – Видимость миллион на миллион. Прием!
Голос Прохорова: – Примите радиограмму…
Прохоров диктовал быстро, четко, повторяя некоторые слова по два раза. Нюкжин торопливо записывал. Сер-Сер предлагал ему перегнать вездеход в Средне-Колымск своими силами.
– …Как поняли? Прием! – завершил передачу Прохоров.
– РД принял, – дал «квитанцию» Нюкжин. – Но что значит «своими силами»? Прием.
Голос Прохорова: – Не знаю, Иван Васильевич! Передаю как в РД. Что у Вас ко мне? Прием!
Прохоров считался самым осведомленным человеком в экспедиции. Его «не знаю» говорило лишь, что он не хочет вмешиваться в дела Фокина.
– Передайте начальнику: «Радиограмму не понял зпт Прошу вечером переговоры». Прием!
Уже то, что Нюкжин сказал «начальнику», а не «Сергею Сергеевичу» ясно обозначало его неудовольствие.
Бесстрастный голос Прохорова: – Передам. Конец связи… – и стал вызывать другую партию.
– Конец связи! – как положено ответил Нюкжин, хотя Прохоров уже не слушал.
Обычно связь с экспедицией воспринималась как своего рода маленькое таинство. Слыша знакомый голос, люди не чувствовали себя забытыми и одинокими. Их звали, о них помнили. Но сейчас у Нюкжина осталось ощущение, что Сер-Сер его бросил.
В нарушение уставных правил он слушал еще минут пятнадцать. Коллеги жили обычными заботами. Егорова только что «выбросили» и он обустраивал лагерь. Козельский начал работу половинным составом. Многие еще не прилетели. И вообще, аэродром в Зырянке только что открылся. В поле работали пока первые отряды. Обычная картина для начала июня. И радиограмма, направленная ему Сер-Сером, не представлялась чрезвычайной или необычной, но огорчала непоследовательностью. Ведь они четко договорились, что по завершении бурения Нюкжина перебросят на Седёдему. А теперь опять экспромт!
Он выключил рацию – ну их всех!..
– Иван Васильевич! Завтракать! – донесся голос Кеши.
А Нюкжин еще не умывался. Мысленно он спрашивал Сер-Сера: а что будет делать его отряд? Неделю слоняться по Зырянке? А что такое неделя при их коротком летнем сезоне? Успех работы иногда определяет день, а то и час. В прошлом году вертолетчикам не хватило долететь до него всего один час светлого времени. И после этого он ждал вертолет четыре дня! Сентябрь подбирался к середине. В ночном небе полыхало Северное Сияние. Здорово! Но ведь пятнадцать с минусом. А они в парусиновой палатке. С печкой, разумеется. Без печки осенью вообще не проживешь. Но четыре дня неизвестности!.. Вот, что стоит на Севере один час. А тут неделя!
Он вылез из палатки, вышел на берег Дьяски. Холодной водой ополоснул лицо. Пока чистил зубы пришла мысль:
«А ведь Сер-Сер и не собирался никого посылать!»
Степан, Виталий и Кеша сидели около костра, но завтракать не начинали. Ждали.
– Что новенького? – спросил Донилин.
Обычный вопрос. Нюкжин всегда охотно делился информацией. Но говорить о радиограмме не хотелось.
– Вечером переговоры с начальником, – уклончиво ответил он. – А вообще-то народ зашевелился. Некоторые уже в поле.
– Я наливаю? – Предложил Донилин.
– Что у тебя там?
– Уха! – небрежно, словно о пустяке, сказал Донилин. – На зорьке наловил.
Стояли белые ночи. Солнце едва коснувшись горизонта вновь стремительно шло к зениту. О зорьке можно было говорить только относительно. И тем не менее…
– Ну, как? Со дна пожиже?
– Давай! Но немного, чтобы не через край! – в тон ему ответил Нюкжин.
Горячая перченная уха из свежих щурят имела отменный вкус, хотя щука на Колыме считалась сорной рыбой.
– Ну, как? – спросил Донилин, видимо не чуждый радостям похвалы.
Горячая уха заполняла рот ароматом лаврового листа и Нюкжин только поднял кверху большой палец.
– На второе жареха из чебаков. Сегодня рыбный день.
Вкуснота необыкновенная. В городе такого не знают.
После завтрака Донилин снял казан и пошел зачерпнуть воды.
Виталий отошел к вездеходу. У костра остался лишь Кочемасов. Нюкжин молчал, стараясь не встречаться с ним взглядом. А тот вроде и не смотрел на него, вроде в огонь смотрел. Но тихо спросил:
– Что-нибудь неприятное?
Удивительно обостренное чутье у Кеши. Ни чем не выдал своего настроения Нюкжин. Даже подбородок не почесал. А Кочемасов определил совершенно точно.
– Есть немного… – Нюкжин не собирался лукавить с Кочемасовым. – Но только потом, после переговоров.
Вернулся Донилин и поставил казан на огонь.
– Помоешь? – спросил он Кешу. – Я пойду вздремлю минут пятьсот.
Нюкжин выпил еще кружку крепкого чая и ушел в палатку. Предстояло подготовиться к вечернему разговору, собраться с мыслями. И написать письмо Нине. Если не отправить его с вертолетом, который прилетит за ним, то следующая оказия будет не скоро.
Он начал с письма: «Дорогая Ниночка! Мы закончили бурение, стоим лагерем на реке Дьяске. Местность красивая, река, сопки. У меня все в порядке…» И задумался. Ждешь, ждешь возможности отправить письмо, а станешь писать и вроде не о чем. Не писать же как они барахтались в луже. Она там с ума сойдет от страха.