Анатолий Мошковский – Остров, зовущий к себе (страница 28)
Десятки экскурсантов, задрав головы, восторженно смотрели вверх, у тесовых ворот собралась большая толпа — калитка не могла пропустить всех сразу. За оградой слышался сдержанный многоголосый шум.
— Все правильно, — сказал Кирилл и дернул Валеру за руку. — Пошли на теплоход мороженое для Зои добывать.
Они сбежали на причал и по широким, прочным, негнущимся сходням взошли на теплоход, весь сверкающий надраенной медью, никелем ручек, свежей краской надстроек. В длинных коридорах первого и второго классов уютно лежали ковры, мягко светились плафоны, неслышно расхаживали одетые в форму судовые служащие, и Валере захотелось получше причесать растрепанные волосы, стряхнуть с куртки пыль, нагуталинить тупоносые, грязноватые, с потрескавшейся кожей туристские ботинки. Да и лицу надо было срочно придать соответственное выражение...
— Ну и живут! — вздохнула Зойка. — Нескучно им так путешествовать! Тут и танцзал, наверно, есть и кино.
Кирилл шел по ослепительному коридору и посвистывал.
— Замолкни! — рванула его за куртку Зойка, — Нас могут выгнать. Мы ведь здесь незаконно.
Кирилл ее не послушал.
У автоматов с газировкой и газетами они повстречали Ярослава: он дергал ручку и вынимал из длинной щели «Правду». Увидев в его руке авоську с тремя буханками хлеба и пачки с печеньем, Кирилл спросил:
— Где здесь буфет?
— Заперт, как и положено, на перерыв. На все время стоянки... В ресторане выклянчил: там все наши сейчас. Сплавляют нам самый черствый хлеб: из него можно строить жилые комплексы. Ни дождь, ни мороз не страшны.
Зойка рассмеялась и блеснула глазами.
— А в ресторан нас пустят?
— А почему ж нет? Вы, надеюсь, идете не для того, чтоб хлестать там водку?
— Совершенно правильно, — сказал Кирилл, — желания у нас очень скромные.
Поев мороженого и купив все, что удалось купить, Валера, Кирилл и Зойка сошли с теплохода на причал. Там шныряли местные мальчишки и важно расхаживали некоторые чрезмерно тучные, старые или нелюбопытные туристы, которые даже не пожелали сойти на берег. Кое-кто из них смотрел на погост через темные солнцезащитные очки. Ребята быстро затерялись среди прибывших в гаме и шуме толпы и оглушительно бодрой музыки.
Валера подошел к воротам погоста и услышал голос женщины в крестьянском платочке, державшей в руке желтоватую книжечку билетов.
— Ну что за народ иногда попадается! — жаловалась она какой-то тетке с огненно-рыжими волосами. — Одного с горящей папиросой вывели из Преображенской! Как будто глаз нет: сколько надписей «Не курить!». А двое других хотели покататься на крыльях мельницы, точно здесь парк культуры и отдыха с аттракционами... Едва отогнали!
Валера отошел от нее, стал перебирать глазами экскурсантов и неожиданно подумал: а где же отцовский академик? Ведь он где-то здесь? Может, он вон тот толстяк в клетчатом костюме, с суковатой полированной тростью в руке? Или вон тот долговязый лысый старик с высокомерно вскинутой козлиной бородкой, который внимательно рассматривает всех и, возможно, ищет его отца, и крайне раздражен и недоволен, что тот обещал зайти в его каюту и не зашел.
Нет, сейчас он не здесь. Сейчас он где-нибудь в Преображенской, или Покровской, или у церкви Лазаря Муромского, или в доме Ошевнева: ходит, вглядывается, запоминает. На то он и академик, чтоб все помнить и знать. Он-то, наверно, и отцу захотел помочь только из жалости, и еще неизвестно, взялся бы. Не нужно отцу никакой жалости... Он и сам это понял.
Где же Кирилл с Зойкой?
Наконец Валера заметил их на причале, позвал и резко махнул рукой — дескать, нечего здесь терять даром время, пошагали к дебаркадеру! — и, услышав его, они пошли за Валерой.
ГЛАВА 22
Катер просигналил и отошел от причала.
Отодвигались, уходили назад низкие строения со спасательными кругами и яркими, как мухоморы, огнетушителями; каменистый берег с жиденькими деревцами; взгорок, поросший травой и какими-то белыми цветками; погост, окруженный бревенчатой оградой, и круглые, плотно покрытые сверкающим лемехом главы — главы, главы, главы, застывшие в мягкой северной синеве. Глядя на них, Лошадкин потер рука об руку, расплылся толстым добродушным лицом:
— Отлично провели времечко. Насладились!
Зойка опиралась на рюкзак и вздыхала: хотелось домой, к маме и сестрам, но и почему-то жаль было уезжать, покидать остров и неустроенный, неуютный дебаркадер.
Женя смотрел на отходящее спокойно и печально: давно кончилась пленка, черно-белая и цветная. Кончалось, уходило, становилось воспоминанием, прошлым и его жизненным опытом бревенчатое чудо.
Отцовское лицо было тихое, сосредоточенное. Валерино — тревожно-радостное, повзрослевшее. Оно слишком многое приняло в себя за эти дни. Слишком много думал он и понял на этом острове, маленьком, сдержанном, суровом, задумчивом острове. «Прощайте, — хотел сказать он вслух Кижам, — чтоб вы оставались вечно и чтоб красота ваша росла, ширилась, разливалась по всему миру, по землям и сердцам...» Но ничего не сказал Валера и даже не шепнул, потому что совсем недавно понял: о красоте нельзя говорить вслух — она может навсегда исчезнуть от этого...
С криками реяли над главами белые чайки, вода бездумно отражала в себе пронизанные солнцем облака и эту красоту на берегу, а люди уплывали все дальше и дальше: им надо было жить, думать и принимать решения.