Анатолий Мошковский – Дети мира (страница 38)

— Граждане пассажиры, Белград, прибыли в Белград! — объявлял Милован и тут же превращался в машиниста — надо было срочно остановить паровоз.

Впрочем, машинистом он бывал не только в Белграде, но и в дороге.

— Здравствуй, малыш! Привет отцу! — кричал он и бросал на пол те самые конфеты, которые получил когда-то от настоящего машиниста.

Старая отцовская форма, знаки различия и еще кое-какие вещи были незаменимы в игре.

…Снег шел день и ночь. Дом оказался окруженным белым пологом, а воздух стал таким прозрачным, что видно было далеко вокруг. Снежная равнина сливалась с небом.

Как-то раз вечерний поезд не прошел в положенное время, и отец сказал Миловану:

— Поезд не может пройти из-за снежных заносов. Не иначе, как где-нибудь застрял.

«Как это поезд не может пройти из-за снежных заносов? — размышлял Милован, сидя возле печи. — Разве может мягкий и легкий снег остановить такой сильный и тяжелый паровоз, который тащит по сто вагонов? Что же паровоз не расшвыряет его, не растопит и не проедет по нему как ни в чем не бывало?»

— А может поезд замерзнуть в снегу? — спросил он отца.

— Еще как! Если помощь не подоспеет — беда.

Обеспокоенный судьбой вечернего поезда, Милован обдумывал, что же с ним могло случиться, и в конце концов устал и заснул у печи. Отец отправился на ночное дежурство.

Ночью подул порывистый ветер. Он со свистом забирался во все щели, голые ветви стонали и больно стегали друг друга. Казалось, ветер наказывает за какие-то провинности и всю округу, и все, что на ней растет.

Долгий и печальный гудок паровоза не разбудил Милована.

Во сне мальчик ясно видел занесенный снегом вечерний поезд. Все вагоны уже заледенели, и только паровоз еще сохранял тепло, но кочегар бросил в топку последнюю лопату угля.

Машинист, тот самый, который подарил Миловану коробку конфет, сидел на подножке и тер лицо снегом.

«Где ты, Милован? Мы можем замерзнуть», — сказал машинист.

Милован повернулся на другой бок. Но во сне казалось ему, что он вскочил на ноги, взял свой старый инструмент, кликнул собаку и выбежал из дому, чтобы помочь попавшим в беду железнодорожникам.

«Я иду! Я помогу!» — шептал он, ежась от холода и наматывая на шею шарф.

Свист паровоза слышался теперь отчетливее и все усиливался по мере того, как Милован приближался к нему.

«Я иду, сейчас приду», — шептал мальчик, с трудом шагая по глубокому снегу.

«Держись, Милован, уже близко!» — услышал он голос машиниста.

«Сейчас», — ответил он машинисту шепотом.

…В это самое время промчался шедший с большим опозданием вечерний поезд, но Милован крепко спал и не слышал его настоящего гудка и не видел настоящего машиниста.

Глигор Поповски

МАТЬ МИЛЕ

Перевела с македонского И. Макаровская.

Рис. Г. Епишина.

н был самым странным, самым тихим и самым таинственным учеником в классе. Трудно было понять, отчего он такой — то ли он чем-то подавлен, то ли просто очень робкий и необщительный. С товарищами он разговаривал лишь в тех редких случаях, когда ему надо было что-нибудь у них попросить. Сидел он на последней парте, в самом углу, и, казалось, был очень доволен тем, что может быть наедине с собой. Ребята на переменах кричали, шумели, носились по классу, бегали по партам, кидались губкой для доски, словом, ходили на головах, а он тихо сидел в своем углу, не обращая ни малейшего внимания на то, что творилось вокруг.

О чем он думал, что таилось за его равнодушно-печальным взглядом?

Этого никто не знал. Даже учительница. Миле был в классе новеньким. Учительница с беспокойством вглядывалась в его вечно грустное лицо, пытаясь понять, что так гнетет мальчика. Как-то раз она спросила Миле:

— Тебя дома ругают?

— Нет, — ответил он.

— Ты здоров?

— Да.

— Может быть, ты нуждаешься в помощи?

— Нет.

— Может быть, тебе нужен какой-нибудь совет?

— Нет.

И так всегда. О чем бы его ни спросили, Миле отвечал только «да» или «нет». Учительница была в замешательстве — ей никак не удавалось завоевать его доверие. Тогда она решила время от времени наводить о нем справки у ребят — ведь когда-нибудь он подружится со своими одноклассниками и расскажет им что-нибудь о себе.

Но надежды ее не оправдались. Миле по-прежнему чуждался товарищей, был молчалив, ни с кем не дружил.

Он никогда не пропускал школу, внимательно слушал объяснение учительницы, аккуратно вел тетради, но ни разу не поднял руку, чтобы что-нибудь спросить или ответить на вопрос. Все думали сперва, что он просто ничего не знает и вообще ничем на свете не интересуется. Но когда учительница его вызывала, он, ко всеобщему удивлению, всегда отвечал. Правда, несколько односложно и кратко, но всегда правильно. На все другие вопросы, не относящиеся к уроку, он по-прежнему отвечал «да» или «нет». И поскольку чаще слышалось «нет», то ребята прозвали его «Нет».

Поначалу озорники часто дразнили его, стараясь вызвать хоть на какой-нибудь разговор. Но все их старания были напрасны. Миле делал вид, что ничего не видит и не слышит. Наконец ребята оставили его в покое и лишь изредка спрашивали:

— Эй, Нет, ты, случаем, не проглотил язык?

— Эй, Нет, что у тебя во рту?

— Эй, Нет, смотри, говорить разучишься!

Дни шли за днями, а Миле по-прежнему оставался каким-то странным и замкнутым. И лицо у него всегда было очень грустное. Учительница долго ломала голову над тем, как ей проникнуть в душу своего ученика, и наконец придумала.

Однажды она задала ребятам домашнее сочинение на тему «Мой отец». Теперь-то уж наверняка узнает, в каких условиях живет этот странный, непонятный мальчик. На следующий день, проверяя тетради, она прочла в тетради Миле: «Отца нет. Не помню его». И больше ни слова.

— Миле, что случилось с твоим отцом? — участливым тоном спросила учительница.

— Умер.

— Когда?

— Давно, я его не помню…

Ребята решили, что Миле такой тихий и печальный потому, что у него нет отца. Они прониклись к нему сочувствием и перестали дразнить его «Нет».

В другой раз учительница задала им сочинение на тему «Моя мать». На следующий день она не стала собирать тетради.

— Миле, прочти нам, что ты написал, — попросила учительница.

Все повернулись к Миле. Миле встал. Лицо его было бледнее обычного. Несколько раз он облизнул сухие губы и, держа дрожащими руками тетрадь и не поднимая глаз, начал читать:

Моя мать много работает. Мне ее очень жаль. Вечером она возвращается домой усталая. Руки у нее красные и опухшие от стирки. Она стирает чужое белье. Я ее очень люблю, но никогда не говорю ей об этом, потому что она бы начала волноваться и плакать. А мне больно видеть ее слезы. Она меня очень любит, всегда мне что-нибудь покупает, а о себе не думает… Она всегда печальна, и я боюсь, как бы она не заболела….

Миле остановился и опустил глаза, на которых блестели слезы.

— Читай дальше, Миле, — попросила учительница.

В классе была мертвая тишина. Слышно было, как муха пролетит. Все взгляды и мысли были обращены к Миле и его матери.

— «Моя мать, моя мать…» — снова начал Миле, но тут же остановился. Он не мог читать дальше — голос его дрогнул, а глаза наполнились слезами. Он выронил тетрадь и закрыл лицо руками. В классе слышались только его всхлипывания.

— Садись, Миле, — ласково сказала учительница.

Миле сел за парту. Глаза смотревших на него ребят застилали слезы. Эта незнакомая женщина казалась им сейчас такой близкой и родной. И они беспокоились за нее, как за родную мать. Ребята знали: те несколько строчек, которые Миле написал о своей матери, гораздо значительнее всего того, что написали они все, вместе взятые.

Кристина Бренкова

КРУЖКА КАШИ

Перевела со словенского И. Макаровская.

Рис. Г. Епишина.

ет ничего вкуснее гречневой каши. Андрею ее варила бабушка. Вкусно варила, но медленно. Так не хватало того волшебного горшочка, который в один миг наварил каши для целой деревни. Вот бы подарили его Андрею ко дню рождения!