Анатолий Мерзлов – Не американская трагедия (страница 12)

Зловещая тишина прервалась завыванием Мирки:

– Вах, что теперь буде-ет?!

В мгновение, как заведённая, камера загудела на все тона. Раздавались мнения и комментарии к другим конфликтам.

Входило в историю 22 июня 1941 года – первый скорбный день миллионов людей, день, начавший роковой отсчёт миллионов судеб. Верочка первым мысленным позывом рванула на защиту Отечества. Ни на мгновение она не вспомнила обиды на власть. Верочка была плотью от плоти своего отца, многое унаследовала от его характера: прежде – это умение сконцентрировать силы на главном, затем – не распыляться в трудную годину. Высокий чин отца и связи давали возможность выехать с отступающими войсками в Константинополь, вывезти туда семью, что сделали два его родных брата, но он остался. Отец был верующим человеком, настоящим патриотом, стоял за царя и Отечество не за сребреники – по воле сердца. Последние его слова у Верочки остановились в сознании – это были не слова отчаяния или сожаления. Работая последнее время сцепщиком вагонов на товарной станции, отец получал крохи, недоедал. С воспалением лёгких получил осложнение. На четырнадцатилетнюю Верочку, кроме двух сестёр, свалились заботы об отце. На лечение зарабатывала несовершеннолетняя дочь. Отец всё понимал – он перестал бороться с болезнью и умер. Перед кончиной бывший казак, командир подразделения охраны царя, хотя бывших казаков не бывает, наказал Верочке сохранить сестёр, поцеловал её и, задыхаясь, надрывно произнёс:

– Умираю с чистым сердцем, пусть на задворках, но родной отчизны…

Больше он не издал ни звука, перевалился на левый бок и затих. Наутро Верочка обнаружила его холодным.

Глава 11

Макаров сжался в комок нервов – надо принимать решение. «А если засада?» Решение созрело мгновением. Ещё раньше он обдумывал возможный вариант, хотя в глубине души надеялся на благополучный исход. Он повернул назад, чтобы отдать команду бойцам – на долю секунды отрешился мыслями и от осторожного прикосновения сибиряка вздрогнул. Тот извинился, показывая рукой в сторону лесной прогалины – пригнувшись, её пересекали разведчики. Капитан готов был обнять бойца. Он знал всех подчинённых по именам и фамилиям, в себе же звал всех по именам. Этого бойца он звал – «Сибиряк».

– Спасибо, Макар, – поблагодарил он, расчувствовавшись, пожав двумя руками руку смутившегося солдата.

На лбу бойца бисеринками выступил пот.

– Уф-ф, товарищ капитан, я уж подумал… но, кажись, пронесло?

– Ты не один так подумал, – заметил Макаров, давая отмашкой команду к движению.

Он тут же послал сибиряка для связи с разведчиками, для выяснения задержки.

Из зарослей чертополоха, недалеко от места мелькнувших разведчиков, раздался страшный треск. На косогор, озираясь, выбежал косолапый. Медведь – это была крупная матерая особь – выразительно втягивал ноздрями воздух. Определив место опасного присутствия, медведь намётом, используя все четыре опоры, припустил восвояси. От его стремительного движения в стороны веером разлетались слежавшиеся листья. Все затаённое земное, виденное Макаровым в «секретах», вызывало у него восхищение. Для военного он слишком чувственно любил природу. При виде огромного, смешно улепётывающего медведя Макаров невольно восхитился.

До заставы оставалось совсем немного, каких-нибудь три километра. Вот и полянка, недавно расчищенная от однолетней поросли, на ней красуется родной полосатый столб с гербом. Группа двигалась практически в метрах от нейтральной полосы. Через километр широкая просека – там должны окликнуть свои. Макаров передал по цепи распоряжение: двигаться, строго соблюдая дистанцию. Группа прошла место скрыто расставленных сигнальных патронов. В районе разбитой в молнию сосны – розетка телефонной связи. До этого места не дошли десяти метров – из зарослей лещины ударил шквал огня. Капитана выцелили – первая же пуля попала ему в сердце. Готовились к встрече наверняка. Огонь вёлся на истребление. Немногие остались в живых. Авакян с группой, идущей в арьергарде, бросился на помощь – их-то не ждали. Неожиданный удар заставил напавших рассыпаться по лесу, оставив на поле скоротечного, как летняя гроза, боя четыре бездыханных тела.

Макарова похоронили недалеко от заставы. Он погиб в день начала войны. Русский народ помнит и чтит своих героев, и кто его знает, сохранился ли в новом грузинском независимом образовании затерянный в горах обелиск с красной звездой. В новоиспечённом государстве, где авторитет и своих-то национальных героев сильно пошатнулся…

Эпилог

– Верочка, нам некуда ехать, – печально скрестила на груди руки Надя. – Даже в войну мне не было так страшно. Как будем дальше жить?! – прошептала и горько заплакала.

– Не скулить, у тебя, слава Богу, все двигательные органы на месте. Приедет Кирюша и заберёт нас отсюда.

– Нет у меня морального права надеяться на его защиту, – сквозь слёзы всхлипнула Надя.

Безвременье, охватившее бывшую советскую республику, в которой Верочка так и осталась после войны, в первую очередь коснулось их, рождённых с клеймом несчастья в Великой несчастной стране. За Верочкой присматривала её младшая сестра Надя. При недостатке денег, в суматохе перестроечной лихорадки, болея сахарным диабетом, Верочка, а теперь Вера Иосифовна, лишилась обеих ног.

…В то далёкое военное лихолетье Верочку через три месяца отпустили на свободу. Причиной послужила начавшаяся война – гибель Макарова, а возможно, щупальцам мракобесия стали нужны жертвы весомее. Большинство людей преклонного возраста живут прошлым – Верочка не исключение, но завидного прошлого не случилось, как не случилось счастливого настоящего. Всю войну Верочка работала на швейной фабрике – шила гимнастёрки и галифе для армии.

В сорок пятом, после Победы, Верочка нашла могилу своего мужа. Из пограничников Макарова к окончанию войны не осталось никого. Никто не смог открыть ей подробности тех событий. Одно-единственное сохранившееся письмо с фронта, от сибиряка, открыло для меня некоторые подробности той операции. Верочка нашла потерянное счастье в племяннике – сыне Нади, она стала шутить и смеяться. Но очередные эксперименты забрали последнее – они цинично отняли её бесценную жизнь.

Надюша

Длинная узкая комната с трудом вмещала скудный полуаскетический интерьер. От кровати большой до другой, маленькой, напротив – один всего шаг. Большое сомнение в убожестве помещения оставляло огромное, почти во всю стену, окно. Из-за его огромности и обилия света убожество несколько скрадывалось. Живущим здесь окно виделось вратами в большой сказочный мир. Когда разбушевавшаяся стихия хлестала в окно водяной сечкой, молниями расцвечивая на стёклах змеевидные потоки воды, на бледном лице «узника» обозначались, как на полотне экрана, текущие события. Не страх, а только его попутчик – ожидание, звучало мелодией сопровождения спектакля, разворачивающегося на стройплощадке развивающегося социализма.

За кроватью поменьше – стол, изготовленный на заказ, дабы втиснуть в интерьер всё остро необходимое. Боже упаси, речь не идёт о намётке вкуса, хотя элементом его можно было назвать, правда, с большой натяжкой, копию масляными красками известной картины «Утро в сосновом бору». Претензию на уют, картина, без сомнения, имела. За столом – стандартный стул не худшего достоинства, сбоку от него – широкая тумбочка, похожая на атакующего английского бульдога, сваянная руками мастерового собственной фантазией. В противоположной стороне – угловой буфет, стоял напоминанием о чьей-то неплохо сохранившейся роскоши. Нехитрая его оснастка дополняла сведения о жильцах. Посуда была в дефиците, что лишало жильцов возможности красивого семейного чаепития. У большой кровати сбоку – нагромождение на стуле из свёрточков и свёртков в пожелтевших от времени газетах. Впритык к входной двери, рядом с глухой створкой, – помойное ведро с мыльной водой. По стоявшему на табуретке оцинкованному ведру можно оценить рациональность жильцов в умении расположить на узком пространстве обитания всё необходимое для элементов жизнедеятельности.

Не буду терзать ваши ждущие событий головы описанием убогого жилища, хотя ещё несколько слов об абажуре. Свитый в косицу электрический провод держал его на приличном отдалении от высокого потолка. Скроенный из парашютной ткани руками домашней мастерицы, вложившей в рисунок частицу мечтательной души, он по вечерам отбрасывал тенью карусельный хоровод игрушек. Только по вечерам помещение обретало вид, да и то под сильным воображением, смахивающий на уютный пенал. Бывшая казарма, приспособленная под индивидуальное ведомственное жильё, перегороженная на секции-клетушки, служила постоянным пристанищем в большинстве своём одиноким молодым офицерам, сверхсрочникам и отчасти вольнонаёмным. На втором этаже здания казарменные залы делились перегородками, с учётом более высоких потребностей чинов рангом выше. С годами семьи вырастали детьми, да стариками-родителями, съехавшими с насиженных мест под надёжное крыло сына. Понятие «нормальный быт», как мы воспринимаем это сейчас, отсутствовало на обоих этажах. Вода – один кран на общую кухню, санузел – один на весь этаж. Самый распространённый атрибут каждой комнаты – ночные параши в углу потемнее, а на табуретке, как при описании выше, ближе к входу – вёдра с чистой водой.