Анатолий Матвиенко – Революция (страница 39)

– Габи! Где твои манеры? – одернула ее мать. – Сейчас же завари чаю, напои гостя. И лучше не трогай политику. Видишь, что из-за нее стало?

Барышня унаследовала грубоватые черты лица матери, но в силу молодости и свежести смотрелась очень даже неплохо, особенно когда ее серые глаза сверкали гневом. И – да, Друг немного ошибся. Она была чуть старше, коль уже обручена.

– Фройлян! – попросил Федор, усаживаясь за стол с фарфоровым сервизом в нарисованных ангелочках. – Будьте любезны быть сдержаннее, если в квартиру ворвутся солдаты. Они злы, раздражены, некоторые их товарищи погибли от пуль фрайкора и рабочих отрядов, завтра под этими пулями они окажутся сами. Не давайте им повод… Фрау Хуммель! Предлагаю вам укрыть дочь от солдатни и самим придумать легенду – почему нахожусь здесь. Документы у меня в порядке.

– Габи! Если они войдут, немедленно иди в детскую и лезь под кровать.

– А дети пусть задвинут за ней какие-нибудь ящики с игрушками. Надеюсь на военную дисциплину, фрау Хуммель, но лучше перестраховаться.

– Благодарю за совет, герр Клаус.

Вдвоем они решили: пусть он будет ее кузеном из Ганновера, приехавшим по делам на аэропланный завод, там как раз до восстания мастером участка трудился герр Хуммель. За чаем женщина поведала их историю, мало примечательную на фоне происходящих вокруг грандиозных событий. Муж зарабатывал достаточно для скромной жизни и накоплений на старость, если девицы, повзрослев, вовремя выйдут замуж. Но война – страшная невеста, она забирает слишком много женихов, часто – навсегда. Сын готовился к поступлению в юнкерское училище по осени. Теперь неясно, откроет ли оно свои двери, если восторжествует прежняя власть. Она может задаться вопросом: нужны ли армии юнкера из мятежных земель? Полная неизвестность и с аэропланным заводом, выпускавшим истребители для Рейха. Малому королевству Бавария их столько точно не нужно.

– Почему же вы не покинули квартиру? Весь подъезд пуст!

Оказалось, Друг просмотрел не только кошку. В одной из комнат лежала мать фрау Хуммель с грудной жабой и сильной болью в груди. Идти она никуда не могла, соответственно, фрау Хуммель – ее покинуть. Ну, а дети не оставили маму, надеясь, что пруссаки сюда не дойдут. Не повезло.

За разговорами прошло время до вечера, когда женщины вздрогнули от звонка колокольчика и грубых ударов в дверь – сапогами или прикладами. Друг, выглядывавший в подъезд, предупредил: неоткрытые двери солдаты взламывают.

Федор, сделав успокаивающий жест, отправился в прихожую. Накинув «медвежью» цепь, приотворил дверь и спросил:

– Чем обязан?

– Открывайте! Патруль 3-й Гамбургской дивизии.

– Да, герр ефрейтор. Сейчас отомкну.

Тот, совсем еще молодой, с редкими усишками на верхней губе, решительно шагнул внутрь и спросил:

– Кто еще в квартире?

– Хозяйка фрау Хуммель и две ее малолетние дочери, а также ее большая мать.

– Заразна?

– Нет, герр ефрейтор, грудная жаба.

– Мужчины есть?

– Единственный мужчина, герр ефрейтор, это я. Позвольте представиться, Клаус Вольф, инженер из Ганновера, кузен фрау Хуммель, – он достал аусвайс. – Приехал по делам, но, сами видите, местные подняли бунт. Жду, когда наведут порядок и восстановят сообщение с центром Рейха.

– Еда какая-нибудь в доме есть? – спросил солдат из-за плеча командира, тот сделал возмущенный жест – почему перебиваешь старшего. Как обычно, в отправленном мародерить подразделении дисциплина падает моментально.

– Сожалею, все закончилось, голодаем. Из-за бунтовщиков закрылись ближайшие магазины. Не соблаговолите ли сказать, где в освобожденной вами части можно купить хлеб за кайзермарки?

– В самом Мюнхене – пока нигде.

– Осмотрите квартиру?

Они потоптались и ушли. Целый подъезд пустой. Грабить прямо на глазах хозяев единственной заселенной квартиры как-то неловко, по соседству это можно сделать беспрепятственно. Донеслись удары сапог в другую дверь на площадке.

– Спасибо, герр Клаус! – воскликнула фрау Хуммель, даже Габи больше не смотрела на него волком. – Признаться, у нас есть немного хлеба с вареньем. Разделите с нами трапезу?

– Данке. Увы – нет. Вам важнее. Ночью я уйду и наемся завтра.

Он прилег, не раздеваясь, на отведенную ему кушетку под окном, занавешенным плотными шторами с оборками. Как и все в Мюнхене, обстановка здесь была тяжеловесная. Стулья у обеденного стола весили, наверно, как кресла в России, кушетка не уступала по массе французской двуспальной кровати. Подсвечники отливались, видимо, специально как ударное оружие для охоты на бизонов. Они, кстати, могли бы пригодиться – электричество пропало. Но зажигать свет, даже при задернутых шторах, опрометчиво, любой пробившийся через них лучик запросто привлечет внимание неприятных персонажей, возможно – куда худших, чем команда юного ефрейтора.

Федор уснул. А когда проснулся заполночь, разбуженный вечно бодрствующим Другом, тихонько потревожил фрау Хуммель, чтоб заперла за ним замок.

– Она перекрестила твою спину, – доложил Друг.

– Значит, как поется в баварском гимне, с нами Бог.

Федор, крадучись, выбрался на набережную. Было довольно темно, не горел ни единый фонарь. Справа угадывались остатки разгромленной баррикады.

Он перелез через парапет и спустился к воде, здесь наощупь разделся донага. Обувь, одежда, револьвер и бумажник уместились внутри свертка, сделанного из сюртука, рукава он завязал крест-накрест.

Попробовал пальцем ноги воду. Как и ожидалось – бр-р-р, до озноба. Выбирать не приходится. Вошел, спотыкаясь на скользких камнях. Узел нес над головой.

Холод охватил тело ледяной перчаткой, впился в причинное место, потом подступил к горлу.

Федор поплыл, удерживая над водой вещи магией. Это все же не баронессу из аэроплана выдергивать, гораздо легче.

– Федя, мы с тобой идиоты! – совершенно не к месту и времени занялся самобичеванием Друг. – Вспомни полет над Парижем. Та баронесса весила килограмм шестьдесят. А помнишь капризную дурищу, что поднял вместе с креслом на званом обеде у князя Юсупова? С креслом – центнер!

– Хочешь, чтоб я утонул с последней мыслью о бабах?

– Нет! Я к тому, что вообще не надо было лезть в воду. Если ты можешь толкать предметы, так двинь от себя, мать твою, саму Землю! Конечно, планету с орбиты не сдвинешь, хенде коротки. Но действие равно противодействию, а в магии действует ровно та же физика. Чувствуешь же отдачу, когда пуляешь кинетикой, например, коктейль Молотова? Чувствуешь! Значит, нужно сделать так, чтоб отдача подняла тебя. Здесь – над рекой.

– Пока ты изысканиями развлекаешься, я, между прочим, доплыл.

Федор встал ногами на илистое дно и поймал в руки плававший над головой сверток, вполне сухой. Так и вышел нагой, аки Афродита из пены. Быстро оделся. Огненная магия, запущенная на самые минимальные обороты, горячей волной прокатилась от кончиков ногтей до корней волос. Африка!

Он поднял голову. Парапет на восточной стороне был высок, не менее пяти метров над макушкой, и едва просматривался в ночи. Федор поправил на голове украденную шляпу, взялся за трость и прыгнул, одновременно изо всех магических сил ударив себе под ноги.

Если бы не мешала темнота, сторонний наблюдатель увидел бы редкую картину: благообразного вида бородатый господин – в сюртуке, шляпе и с тростью – вдруг подпрыгнул с места на высоту второго этажа и плавно приземлился на набережную. Затем преспокойно удалился, небрежно постукивая палкой по мостовой.

Глава 17

В 3-й Гамбургской дивизии Генрих Мюллер получил звание фенриха, то есть подофицера на офицерской должности, и под командование – роту. С поврежденной ногой в авиацию путь был закрыт, а в полиции он отличился редкостным рвением при подавлении рабочего восстания.

Когда полыхнуло в Баварии, из призывников Северной Германии срочно была сформирована новая дивизия, к моменту отправки развернутая только до пехотного полка с приданым отрядом броневиков и несколькими магами. Повстанцы разгромили части, брошенные туда с фронта, что, впрочем, неудивительно – некомплектные и деморализованные.

Карателей благословил сам кайзер – в день пересадки в Берлине, на построении перед командой «по вагонам». Он заявил: от них зависит целостность Рейха и, стало быть, победа в войне с французскими интервентами. А, может, и само существование империи.

С некоторым цинизмом Мюллер говорил себе, что «высокие» фразы – больше для трескотни и воодушевления легковерных. Но значение их миссии вправду велико. Значит, есть повод еще более отличиться, чем в Гамбурге.

Особая рота Мюллера выполняла полицейскую функцию, поскольку местная полиция изменила присяге и перешла на сторону бунтующих. Рота не шла в первой линии наступления, а зачищала освобожденные кварталы. Но довольно часто попадала под обстрел, несколько человек фенрих уже потерял убитыми и ранеными.

Мюллера это не останавливало и не снижало энтузиазма. Он видел: им сопутствует успех. Выбрав узкий фронт наступления – вдоль реки к центру города, командир дивизии неумолимо завоевывал один район за другим. До Одеонсплац, главного логова мятежа, по расчетам оставалось не более четырех-пяти дней. Конечно, силы дивизии не бесконечны, только за один день погиб маг-огневик и сожжены два броневика, причем, одна машина – точно без возможности восстановления. Но и у восставших силы иссякают. В Мюнхене живут десятки тысяч рабочих, и половина из них по призыву левых негодяев записалась в вооруженные отряды, но оружия – немного. К сожалению, встречаются крайне неприятные для наступающих «кошкины митральезы» французской выделки.