Анатолий Матвиенко – Командировка в ад (страница 40)

— Сейчас передаешь управление моему товарищу и тихо сидишь рядом. Тогда останешься жив, — Несвицкий, не опуская оружия, левой аккуратно вытащил пистолет летчика. — Понял?

Душан перетащил трупы в хвост и сам там остался в не слишком приятной компании, к нему для соблюдения центровки подсел Василий. Это понадобилось, потому что Борис отправился в пилотское кресло, туда же двинулся и Олег — связаться с базой Младеновича, чтоб не обстреляли на посадке. Несвицкий тоже сидел впереди, контролируя пилота.

Касаткин-Ростовский умел управляться с самолетами подобного типа. Тихоходные и с неубирающимся шасси, они просты даже для не слишком опытного пилота. Но у каждой модели есть нюансы, незнание которых приведет к катастрофе.

— Вроде освоился, птичка послушная, — доложил Борис.

Когда впереди показались горные отроги, он уже довольно уверенно вел ее на высоте нескольких десятков метров, уходя от радарного надзора. У Олега, пробующего выйти в эфир на частотах повстанцев, получалось плохо. Во-первых, он хуже, чем Владимир, знал радиосвязь, будучи запасным радистом в отряде. Во-вторых, во время первого же диалога его послали в чмар.

Зная, что осталось не так много времени до завершения полета, и немцы вряд ли успеют кого-то озадачить на перехват, Несвицкий взял микрофон и, представившись, открытым текстом пригласил к рации Младеновича. Серб на том конце невидимого провода аж поперхнулся и убежал звать.

— Здесь Младенович, — раздался хорошо известный голос, узнаваемый через шум помех.

— Здравствуйте, господине генерал. Спросите о чем-нибудь, что знаем только мы с вами.

— Николай? Правда — ты?

— Так убедитесь. Спрашивайте.

— С кем ты пришел впервые ко мне в приемную?

— С невестой Мариной. И вы пригласили меня в службу охраны…

— Стоп! Молчи. Нас слушают. Ты где?

— На борту очень маленького и подлетающего к Високи Планины самолетика. Борис ведет, он в порядке. Не стреляйте по нам при посадке! Самолет с крестами Бундесвера.

— Не выйдет, Николай. Нас бомбили снова. Дорога в воронках.

— Спасибо, что предупредили. Тогда прыгнем, — Несвицкий повернулся к германскому летчику, с легким ужасом прислушавшемуся к разговорам на непонятном языке. Переключился на немецкий. — Запоминай! Сейчас мы по одному покинем самолет. Твоя задача — сесть в пилотское кресло и держать ровное направление. Будешь паинькой — не выстрелим в тебя на прощание. Разворачивайся и дуй обратно в Белград. Топлива хватит?

— Я-я! — залопотал тот, даже не глянув на датчик уровня топлива. Не истребитель, не бомбардировщик и не штурмовик, парень не был психологически готов к приключениям, которые выпали на его долю.

Показались руины БиоМеда. В открытую дверь полетели трупы хорватского уголовника и немецкого генерала. Несвицкий не желал, чтобы из-за известий о смерти Ивича раньше времени испортились отношения с хорватским подпольем в Белграде. А уж Шварцкопфу после того, как устроил побег Борису, дома точно не рады — ни живому, ни мертвому.

Он последним бросился навстречу ветру, сдержав обещание не стрелять в пилота. Пусть идет война, но и на ней не нужны лишние жертвы.

Глава 15

15.

Пятнадцатиминутная запись заявления князя Бориса Касаткина-Ростовского, сделанная им по возвращению из плена, обошла практически все новостные телевизионные выпуски планеты — и даже в странах, далеких от Европы. Лишь в Рейхе ее дали в кратком изложении, назвав «жалкой попыткой оправдать терроризм и предательство».

Но на экране князь жалким не смотрелся, наоборот, глядел орлом. Он обратился к кайзеру и канцлеру с гусарским предложение: пускай сотрудники спецслужб Германии покажут его письменное согласие сотрудничать с немецкими властями или другое зафиксированное на видео, аудио признание о выдаче подпольщиков в Белграде.

— Герр кайзер! Герр канцлер! — напирал Борис. — Готов поспорить, что у вас нет ничего — и даже доказательств, что я находился в самолете, врезавшемся в мост. Меня нашли довольно далеко от места происшествия. Я был оглушен и ранен взрывом, беспомощным попал в застенки ваших палачей, где подвергался избиениям и пыткам. Затем меня и вовсе представили предателем и террористом. Вся ваша пропаганда — ложь. А пропаганда — часть идеологии государственной структуры. На лжи она недолговечна.

Свой спич князь записал на разных языках: варяжском, немецком и английском. На сербском — по бумажке, поскольку им не владел уверенно.

— Отлично получилось! — одобрил акцию Младенович, просмотрев отчеты о резонансе на выступление князя. Касаткин-Ростовский удовлетворенно хмыкнул. Несвицкий, все это организовавший и помогавший другу с заявлением, промолчал. Здесь, в кабинете генерала, в десятке метров под землей, все трое знали истинную цену заслуг и заблуждений каждого.

— Господин командующий, — начал Николай, поняв, что генерал не будет продолжать. — Я рад реабилитации моего друга. Пока над ним висело обвинение в предательстве, дни были неприятными. Но не закрыт другой вопрос — о докторе Деяне Симаниче.

— Напомни, — поднял бровь Младенович.

— Он арестован и содержится хорватами по обвинению в предательстве. В вину ему поставлено высказывание о ненужности восстания. Деян считает: Варягия им помогла — и до свиданья. Да, БиоМед был виноват, но в целом протекторат Германии принес им больше пользы, чем вреда.

— Дурак он, хоть и врач! — сказал Борис.

— Ну, мнение Деяна неприятное, но на предательство не тянет, — признал Младенович. — Так почему арестовали?

— Едва мы вышли на задание, как в тех районах Сербии, куда мы направлялись, появились листовки с фотографиями и подлинными именами всех членов группы. Хорваты Марио Оршича получили сообщение от знакомых вне карантинной зоны и начали искать предателя. Деян попал в их поле зрения и, вроде бы, сознался.

— У хорватов сознается и труп, — поделился умудренный опытом Касаткин-Ростовский. — Меня спасло, что немцы у них тотчас отобрали. Германцы — гуманисты еще те, но по сравнению с хорватами овечки божьи…

— За Деяна попросила Милица, — продолжал Несвицкий. — Она — наш врач. Уверена, ее коллега не виновен. Я тоже хорошо его помню по больнице, пока работал с плазмой, — Николай погладил пальцем подстриженные усики. Он не пижон, но гораздо приятнее выглядеть пристойно, чем довелось в скитаниях при выполнении последнего задания. — Подумайте сами, господа. Какой агент или стукач начнет высказываться вслух с критикой тех, кого собирается предать? Ну, разве идиот, но доктор явно не такой.

— И что ты предлагаешь? — сощурился Младенович.

— На завтра назначен трибунал. Деяна расстреляют либо искупают, что только хуже. Прикажите его доставить и поговорите с ним. Возможно, Милица пристрастна. У вас есть дар чуять ложь. Понимаю, что сильно заняты. Но иначе может быть казнен невинный, а вражеский агент, затаившийся в Високи Планины, продолжит свое дело.

— Согласен с Николаем, — кивнул Касаткин-Ростовский. — Не так много народу знало, куда ребята выдвигаются. Деян — навряд ли.

— Коль оба на меня давите… — Младенович набрал на телефоне четыре цифры. — Оршич? Мне нужен Деян Симанич. Что, осудили? Не исполняйте приговор, мне он потребен для допроса. Что⁈ Ты собираешься порвать со мной из-за какого-то докторишки⁈ Ты, что, бессмертный? То-то, — генерал швырнул трубку на телефон. — Через два часа доставят.

— Представляю, что у них сейчас там происходит, — прокомментировал Борис, первым наладивший контакты с сомнительными союзниками. — Оршич — мямля. И одновременно старший в чине над остальными, а среди тех есть крепкие орешки. Сейчас он блеет перед ними, оправдывается — зачем Деяна с разбитой рожей вести на БиоМед.

— Свободны, — повел рукою генерал. — Дел у меня по горло. Когда доставят вашего страдальца, вас позовут.

Волхвы отправились за дверь. Борис куда-то убежал, а Николай подумал было совершить короткий вылет с крылом, но остановился на полпути, пораженный неприятной догадкой.

Ольга…

Она, конечно, радовалась их возвращению, но насколько искренней была та радость? Почти каждая фемина — прирожденная актриса, симулировать слезы или восторг, а также изображать оргазм почти любая сможет не хуже лицедея. Очень немногие знали точный состав их группы, Благоевичи входили в их число. Несвицкий и другие волхвы особо не таились. А Ольгу Николай отверг, пусть вежливо и деликатно, но факт остается фактом: у обиженной женщины имелся мотив.

С таким настроением он воздержался от полета. Небо требует сосредоточенности, а опыта подъемов с крылом у Николая — мизер. Вырваться из белградского капкана и сложить голову от собственной невнимательности? Этого он Святому Петру не объяснит. Точно также, в случае ложности сомнений, не объяснит Марине, почему подозревал ее кузину, оказавшуюся невиновной. Уверенности-то нет!

Пока Николай терзался от противоречивых чувств, каким-то образом в подземелье БиоМеда, точнее — в подбетонье, вдруг оказалась Милица. Наверно, кто-то ей шепнул, что сейчас решится судьба Деяна. А нашептать мог только Касаткин-Ростовский.

— Ты говорил с Младеновичем? — она буквально впилась когтями в рукав Несвицкого. — Да? И что он обещал?

— Разобраться. Не торопи события.

— Я сама к нему пойду!

— Ты только навредишь. Жди. Деян и в самом деле тебе дорог?