Анатолий Матвиенко – Игла в квадрате (страница 21)

– А мы им – во! – показал дулю Холява.

– Дался тебе этот граф, – пожал плечами Пузиков. – Земля с дворцами здесь останется, никуда не уедет.

– Бриллианты с собой заберет.

– Нет бриллиантов, – вмешался комиссар, который арестовывал графа в пущанском замке. – Немного столового серебра, пара золотых колец, серьги. Видно, до войны успели все вывезти, вместе с арабскими скакунами. Я не здешний… Богатые они были?

– Кто, Тышкевичи? – неохотно стал ковыряться в бумагах Пузиков. – Родовые поместья в Логойске и Острошицком Городке, дом в Вильне, имение в Биржи в Литве… Вот здесь написано – какой-то Тышкевич основал музеи в Вильне и Паланге.

– Расстрелять за то, что вывезли золото, – стоял на своем Холява.

– Старый граф ни при чем, – комиссар поднялся, прошелся по кабинету. – Дети старались, родня. Считаю, отпустить его можно. Все равно долго не проживет.

– А что его баба? – спросил Пузиков.

– Альбом на память попросила, – комиссар достал скомканный носовой платок, высморкался. – У нее здесь мать живет, отпустили.

– Конопацкую? – подскочил комбедовец. – И ее не надо было отпускать. Попили нашей крови, теперь нехай дерьма поедят. У матери ее домина – будь здоров, гостиницу сделать можно.

– До всех очередь дойдет, – сказал Пузиков, – пока что с графом надо решить.

– Расстрелять к чертовой матери!..

– Отпустить мы его отпустим, – сел на свое место комиссар, – нам сейчас международные скандалы не нужны. Однако необходимо, чтобы он подписал отказ от всего имущества Тышкевичей: земли, замков, дворцов, домов, фабрик и так далее…

– Правильно! – прояснилось лицо Пузикова. – Мало ли как повернется – а у нас документ. Мудро!

– Надо составить подробный список всех владений, – продолжал комиссар, – отправить с мандатами людей в архивы или еще куда. Документы должны быть выправлены по всей форме, чтобы комар носа не подточил. А граф…

– В костеле нехай посидит! – вскочил, свалив стул, Холява. – Вместе с бандитами. По принципам социальной справедливости, значить! От имени трудовой бедноты требую графа в костел!

Присутствующие переглянулись: можно и в костел. Напоследок. Вернуть его в реквизированный замок нельзя, а в костеле – тюрьма как раз для эксплуататоров трудящихся масс.

– Микола, пиши! – закатив глаза, начал диктовать Холява. – Так и так, революционной метлой выкинуть всякую нечисть и сволочь на свалку мировой истории! Долой панов и подпанков! Даешь мировую революцию!..

Холява сам повел графа в костел, в котором новая власть устроила тюрьму. Граф шел, с интересом разглядывая дома и редких прохожих.

– Давай-давай! – толкал его в спину комбедовец. – Нечего дурнем прикидываться.

Граф шаркал валенками в галошах, поправлял шапку, сползавшую на глаза.

– Что, голова усохла? Слухай, из какого меха у тебя шуба? А? Все равно в костеле разденут. Там, брат, и воры, и убийцы, один из ваших сидит, охвицер. Разденут, и глазом не моргнешь. Охвицер уже в одном исподнем остался, ей-богу. Поменялся бы со мной шубой, а, ваше сиятельство? Я тебе кожух, ты мне шубу. Все равно тебе ее не видать, как своих дворцов-замков.

Граф все так же шаркал галошами, улыбался своим мыслям, бормотал не по-русски.

– Ну? – дернул его за рукав Холява, остановил. – Ты что, совсем не ферштейн? Снимай, говорю, шубу, она тебе в тюрьме не понадобится! Давай-давай, поворачивайся… Во, одну ручку, вторую… кожушок наденем… Хороший кожушок, не смотри, что короткий. Никто не позарится, скажут, на черта он нам с такими заплатами. Во так и просидишь несколько дней в тепле.

Граф с помощью охранника переоделся, теперь стоял перед ним дед дедом. Клочковатая борода, набрякшие слезами глаза, в дрожащих руках узелок с хлебом, куриной ногой и луковицей, спешно собранный еще в замке. Холява покосился на новые валенки, но переобуваться поленился.

– Пошли.

Надвинулась тяжелая громада костела, нависла над головой. Брякнул о дверь засов, заскрипели в морозном воздухе петли. Из черного провала дохнуло немытым телом, мочой, гнилыми досками.

– Принимайте графа, ваше сиятельство! – весело крикнул Холява. – Место на нарах ослобонить, ихнее сиятельство не обижать. Слышите, бандюги?

На нарах зашевелились, но с места никто не поднялся.

– Дверь закрывай, холодно! – крикнул человек с ближних от двери нар, на которого упала полоса света.

Холява посмотрел на него, переступил с ноги на ногу, повернулся и вышел. Дверь стукнула, скрежетнуло железо. Стало темно и тихо.

– Кого к нам черт принес?

– Говорят – сиятельство.

– Какое такое сиятельство?

– А холера их знает, какие они бывают…

Несколько человек поднялись, подошли к старику. Ловкие пальцы пробежали по нему с головы до ног. Граф не успел рта раскрыть, как стоял без шапки и узелка.

– Ну, подымай, подымай ногу!

Старик послушно поднял одну ногу, потом вторую.

– Обувай, обувай ботинки, что стоишь как пень? – тормошили его те же руки. – На, бери обмотки, в обмотках не замерзнешь…

– Оставь старика! – застонав, приподнялся человек, требовавший закрыть дверь.

– Тебе, падла, мало? – повернулся к нему тот, что управлялся с графом. – А ну, добавьте…

Две фигуры шмыгнули к нарам, донеслись звуки ударов и стоны.

– Дак кто ты такой? – приблизил лицо к графу его опекун. – А, дед, ты кто?

Еще одна фигура появилась рядом. Сильная рука взяла деда за бороду, повернула лицом к свету, цедившемуся из окошка вверху.

– Э, дак это же настоящий граф! – отпустила бороду рука. – Сам Тышкевич!

– Какой такой Тышкевич?

– Граф из замка в пуще. Главный тут богатей. Историю про них рассказывают. Ехал граф Тышкевич в Долгиново, попалась ему корчма по дороге. Берка в ней торговал. Захотел граф пообедать. Пришел и спрашивает: «Поесть можно?» – «Можно». – «А сколько будет стоить?» – «Рубль». На три копейки не сторговался граф с Беркой, разозлился и уехал. А в корчме был один такой Залуцкий, мой дед, пшепрашам. Взял он бумажку и написал: «Ехал пан Тышка, была у него глодна кишка, долго торговался и на три копейки не сторговался, поехал глодны, як пес». Так вот он самый и есть – пан Тышка.

– Ну-у?!.. – наконец поверил главарь. – А что он как пыльным мешком из-за угла стукнутый?

– Был бы в уме, коммунистых не дождался бы. Говорят, на голову слабый.

– Совсем не говорит?

– Черт его знает.

– А, ваше сиятельство? – заглянул ему в глаза главарь.

– Je ne comprend pas, – сказал граф.

– Говорит! – обрадовался бандит. – Охвицер, по-какому это он?

– По-французски… – сорванным голосом сказал офицер, сплюнул кровью.

– Вот так кумпания! – развеселился бандит. – Ослобонить место для его сиятельства подо мной!

Один из его подручных кинулся к нижним нарам в углу, сгреб свое тряпье.

Графа подтолкнули к его месту. Он сел на нары, беззащитно глядя снизу вверх на людей, тесно обступивших его.

Главарь с помощью дружка вскарабкался на нары над графом, свесил голову:

– Давай.

Граф пожевал беззубым ртом, улыбнулся.

– По-хранцузски говори, старый пердун!

Дед по-прежнему не понимал.

– Скажите ему, чтоб он лопотал по-своему.

– Давай, давай, дед! – наклонился над ним один из прислужников. – Слышь? Пан начальник послухать хочут. Ну? Эй, охвицерье, подскажи деду, не то вместо него заговоришь.