Анатолий Матвиенко – Демон против всех (страница 2)

«Вашу деревню сожгли?»

«Дома не жгли. Только жителей. Зимой всех загнали в большой колхозный амбар. Немцы были и ещё эти, Белорусский корпус самообороны, полицаи. Я поднял крест, сказал им: опомнитесь! Грех смертный! Они только посмеялись. Потом один говорит – так спаси их души, иди в амбар. У меня ещё оставалась надежда, бывает – запрут, продержат… Сутки-двое. Потом выпустят тех, кто не замёрз насмерть. Но ждать людям тяжко без надежды, без слова Божьего».

«И ты шагнул внутрь…»

«Да. Там стояла сестра. Девочки мои, её дочери семи и девяти лет, Лизонька и Ганнушка… Подожгли почти сразу! Я читал молитву, пока не задохнулся. Последнее, что слышал – крик и кашель Лизы, Ганна умолкла раньше…»

Молчи, блин, святой мученик! Этого всплеска чувств Володька не выдержит. Его начнёт колбасить. Чтобы не разбились, придётся срочно отправлять его на скамейку запасных и самому рулить. Жизнь у парня закончена. Дальше – только существование в моей тени, в самом уголке черепной коробки.

«Попав на тот свет, я не ощутил ничего, – продолжал белый. – Ни Божьей Благодати, ни адского пламени. Ни зоны с зэ-га и начальником отряда вроде тебя. Ощущение времени пропало. Это была вечность. Великое Ничто. И в этом Ничто – только крик и кашель моих племянниц, сестры, моих сельчан-прихожан. Бесконечно. Непрерывно».

«Но как ты…»

«Не знаю. Меня вытащили в сорок седьмом. Четыре года, пять месяцев, шесть дней, одиннадцать часов».

Я чувствовал, что он не врёт. При таком способе общения можно что-то утаивать, но начисто лгать – нереально.

В Великом Ничто мне пришлось провести считанные дни в виде наказания. По сравнению с ним котёл с горящей смолой – это не более чем тёплая ванна с шампанским и пузырьками.

Туда, за редким исключением типа благородного самопожертвования, ссылают души самоубийц. Без возврата. Через какое-то время разум разрушается. Душа бессмертна… Но никто не сказал, что неуничтожима.

«Меня макнули в Божью Благодать, хоть для меня даже выход из пустоты был великим счастьем, – продолжил Юра. – В качестве бонуса отрезали чувства. Не все. Только касающиеся последнего часа жизни. Я помню сорок третий… Но всё словно вдалеке. Или как через стену».

«Выпустили в сорок седьмом, так? Сейчас начало пятьдесят первого. Больше трёх лет. Значит, дополнительной кары не было. Какая, собственно, кара? После Великого Ничто. Оно перекрыло столетия в отряде, в самом строгом режиме. Выходит, тебя всего лишь три года готовили к работе в канцелярии».

«Да, – просто сказал он. – По ускоренной программе. Обычно не меньше полста лет, пока не дадут ответственное задание. Но после Второй мировой правила полетели в ад».

Правила полетели в ад… Я вспомнил Эль-Аламейн и горящие грузовики Роммеля. Силуэты немецких самолётов в прицеле «Спитфайра», из которых чаще всего не выбрасывался ни один парашютист. Если бы я знал, что покойников ждёт Великое Ничто, не думаю, что отправлял бы их в преисподнюю с прежней решимостью. Наоборот, тогда был уверен в бессмертии души и возможности приобщения к Божьей Благодати. После энного количества лет на зоне для нацистов, конечно.

«Ясно. Почему ты не похож на священника? Ни разу не сказал мне: сын мой? Или как там у вас – брат во Христе?»

«Потому что стал атеистом. Не удивляйся. Первая трещина в вере появилась, когда там, среди Ничто, я в миллиардный раз вспоминал последние слова Ганнушки: смилуйся над нами, Господи! Он, всемогущий и всеведущий, остался глух. Да, я знаю, есть загробный мир, объединяющий рай и ад, как их представляют земные грешники, бессмертие души, искупление, Божья Благодать… Но, клянусь тебе, это всё совершенно не то, чему меня учили в семинарии. Кто из епископов мог предупредить, что не будет никакого Святого Петра и райских врат, Страшного Суда, меня просто забудут в пустоте на годы? Вышло совсем иначе, загробный мир материален, потому что он существует объективно, хочешь ты или не хочешь. А как там всё устроено, как зовут Бога, да и вообще – один ли он, не знаю даже я, ангел. Понимаешь? Я шагнул в огонь ради Христа, а теперь не понимаю, был ли он Сыном Божьим… И это второе моё испытание после смерти, не только Великое Ничто. Я убивался из-за сестры и племянниц, надеялся узнать – где они, девочки маленькие совсем, куда им на зону, ведь не грешили ещё… Мне ответили – не положено».

Даю зуб, пусть не свой – Мошкина, Юрию точно так же запрещено рассказывать мне, демону из пыточной, столь щекотливые подробности про ангельскую жизнь и царящий у них хаос, он почище, чем в советских и британских ВВС вместе взятых.

«Спасибо за откровенность, гражданин начальник. Скажи тогда, зачем пожаловал. Или чисто познакомиться? Если решения конклава нет…»

«Нет. Но есть понимание общей ситуации. Китайцы наваляли американцам и южным корейцам. Американцы опомнились и врезали китайцам. Вмешались советские. Если война разгорится дальше, она перерастёт в ядерную. Только у США есть стратегические бомбардировщики с атомными бомбами. Как только научатся молотить МиГи в воздухе – их «ястребы» возьмут верх в Конгрессе. Начнётся атомная война. «Суперфортрессы» с бомбами полетят из Европы, из Турции и из Кореи. Знаешь, сколько будет душ в преисподней? Миллионов сорок в первую неделю! И не менее сотни миллионов в следующие месяцы. Почти все они канут в Великое Ничто, пока найдутся свободные места по зонам. Преисподней приходится вмешаться. А ты, самый опытный из посланцев загробного мира, месяцами валяешь дурака».

Я не успел отреагировать. Самолёт задрожал, затрясся от стрельбы трёх пушек. Потом тело Мошкина сдавила перегрузка. В следующую секунду истребитель снова вздрогнул, но уже не от стрельбы, а от попаданий в нас.

«Юра! Будь ангельски добр, свали нахер. Сейчас не до тебя».

«Хорошо. Не тяни время».

Ангел-атеист точно не был пилотом при жизни, потому что не пропустил бы картину воздушного боя из кокпита самолёта. Я остался, а куда мне деться, и слился с Мошкиным, впитывая его ощущения.

Владимир сбросил «Тандерджет» с хвоста, взвившись свечкой вверх. Машина слушалась, не особо пострадав от пробоин. Вырвавшись тысячи на полторы вверх, он обнаружил, что потерял ведущего, о чём проорал ему в эфир, пытаясь перекричать матерное многоголосье, затем перевернул МиГ брюхом вверх, осматривая мешанину из отдельных схваток, на которую развалился общий бой советской эскадрильи и группы «Тандерджетов». Острый глаз Мошкина выхватил одинокий силуэт с острым стреловидным крылом, наш МиГ-15, которому в хвост заходили два американца с прямыми плоскостями. Володя, решив их догнать, опустил нос истребителя и, к моему ужасу, энергично двинул вперёд РУД – рычаг управления двигателем. До упора.

Выравниваться начал слишком поздно и очень поздно убрал обороты, скорость ушла далеко за девятьсот. Воздушный тормоз… Две тысячи высоты… Полторы… Тысяча… Самолёт дрожал как в лихорадке. Началась пресловутая «валёжка». И уже оба понимали: нижняя часть траектории петли, скорее всего, находится метров на пятьдесят ниже уровня земли. Хуже того, выходить в горизонталь мы начали с сильным креном на правый борт. Мошкин дёрнул ручку влево, так резко нельзя! Машина проигнорировала команду и завалилась вправо дальше…

Не знаю, в какой момент сработали рефлексы, выработанные на «Спитфайре», «Метеоре», «Аэрокобре» и десятках других машин. Перехватив управление телом, я перевёл ручку вправо и дал педаль. Самолёт перевернулся брюхом вверх. Между стеклом кабины и деревьями внизу – считанные метры…

Можно считать Божественным провидением, что после этого мне удалась полубочка без потери высоты. В теории такое невозможно. Разумнее было не ждать до последнего, бросить Мошкина и просить задание вселиться в другого грешника. Ну вот, в Кожедуба, например. Он столько немцев перебил, не имея на то прямого приказа небесной канцелярии, что, по странным критериям загробного мира, точно потянет лет на двести в зоне.

Я поднял МиГ на тысячу метров и услышал окрик по радио: «Где ты, 193-й? Какого х… тебя унесло?»

Володя вроде очухался. Крепкие нервы у напарника, ведь всего полминуты назад был практически покойником. Я позволил ему управлять. Сели без проблем. В мозгах парня билась единственная мысль – что это было?

Постепенно Мошкин успокоил себя: напорол ошибок, потом чисто на рефлексах исправил, и, конечно, повезло, что не разбился. Вечером в столовке едва ковырнул рыбу с рисом, зато выпросил лишние сто грамм. Командирская взбучка прошла мимо его сознания, упрямый кусочек которого твердил, что случившееся неспроста.

Ну, а я выполнил пожелание нового босса – вмешался, сохранил один МиГ-15 и одного пилота. Наверно – для спасения человечества. Вот что в преисподней не меняется, мне опять норовят подкинуть задание глобального масштаба для исполнения силами единственного лётчика-истребителя, к тому же далеко не самого умелого.

[1] Город называют кто во что горазд: Андун, Аньдун, Андунь, а также Даньдун. Протекающая там пограничная река Ялуцзян как вариант именуется Ялу или Амноккан.

[2] Зэ-га – заключённый грешник в посмертной исправительной колонии.

Глава 2

Чайна-систа

Мои опасения, что Володя, пройдя на волосок от смерти, оробеет, сбылись с точностью до наоборот. Чужая душа – потёмки, даже если делишь с ней одно тело.