Анатолий Матвиенко – Демон и Кикимора (страница 9)
Я точно знал – Михаил ничего подобного не напишет. Он должен летать с нами, включая Самося и Алесю. Если запросят перевода остальные, не выгорит, коллективный рапорт о переводе в любое подразделение, лишь бы подальше от майора Беркли – это уже бунт, подавляемый решительно и жестоко в военное время. Тем более, в другой эскадрилье любой командир тоже не будет выглядеть вкусившим Божьей Благодати, узнав о десятке подчинённых с особым статусом.
Продолжение разглагольствований слушал в полуха. К перелёту готовились две недели. «Кикимора» обзавелась многотонными дополнительными топливными баками вместо бомб. Самось как истинно дотошный домовой облазил машину изнутри, сообщив обо всех подозрительных деталях мастер-сержанту Франеку, старшему из наземного персонала, обслуживающему самолёт. Он, ополяченный потомок полешуков, единственный из технарей видел нашего одиннадцатого члена экипажа, вполне серьёзно относился к его советам, хоть само по себе это нечто сюрреалистическое, когда сверхъестественное существо из легенд разбирается в моторах и авионике, что-то втолковывает технарю, а тот приказывает своим парням срочно вскрывать и разбирать девятицилиндровую звезду двигателя, только что обслуженного и проверенного.
Закончив спич, дополненный тем, что в СССР назвали бы политинформацией, Беркли вдруг потеплел и пожелал удачи совершенно человеческим голосом. Оказывается, он остаётся в Огайо, эскадрилью принимает капитан Хардинг. Тот поведёт нас, загрузившись в «Летающую крепость» первого лейтенанта Лоевича. То есть к нам.
Миша даже бровью не повёл. Хоть ежу понятно: большой босс у затылка – удовольствие не для слабонервных. Любой твой жест на глазах у начальства взвешивается и оценивается.
Алеся, ощутившая волны недовольства от командира, села к нему на колено невесомой попой и предложила: давай я поцелую Хардинга. Командир одними глазами показал: ни в коем случае. Женский поцелуй на миг сделает кикимору видимой для капитана. Мертвенно-бледное женское лицо, обрамлённое прозрачными светлыми волосами, возникшее из ниоткуда для лобзаний, сведёт с ума даже крепкого военного, кем выглядел Хардинг.
Пошли грузиться. Я тащил в руках рюкзак с пожитками, до неприличия тощий, и сумку с парашютом. Торба Самося, наверно, и то была крупнее моего рюкзака. Забрались в кузов «студебеккера». Когда он повёз нас к стоянкам, и бараки авиабазы исчезли за кормой, вдруг подумалось: какой это временный дом в моей послежизни? Сотый? Двухсотый? Постоянного не будет никогда…
«У военных так – норма жизни, – философски заметил Андрей. – Я больше пяти лет нигде не задержался».
«Пять из скольких? Двадцати пяти? У меня только с тридцать шестого года восемьдесят восемь лет выслуги в ВВС и в отряде космонавтов. Молчи, салажня!»
Приехали. На бетонке – февральский иней. Вслед за Мишей я зашвырнул в люк парашют и рюкзак. Уцепился руками за край проёма, ноги забросил внутрь фюзеляжа, подтянулся. Мне, самому высокому в команде, проще других. На самом деле, этот люк в передней части фюзеляжа рассчитан на прыжок с парашютом для обитателей носа, для проникновения в самолёт полагается лесенка, ни разу мной не виденная. На втором этаже заседаем мы – первый пилот и я, второй пилот, чуть позади место топ-ганера, то есть стрелка верхней турели, он же по совместительству исполняет обязанности борттехника, участвует в обслуживании машины на земле, потому как бы приподнят в ранге над остальными пулемётчиками. На первом этаже летят штурман и бомбардир. Остальные путешествуют позади бомбоотсека – радист, стрелок нижней башенки, бортовые стрелки, хвостовой стрелок. Итого десять, задняя пятёрка попадает в фюзеляж через парадный вход, то есть большой люк справа, между крылом и хвостовым оперением. Нам, небожителям второго этажа, заходить с общего крыльца и топать через весь корпус считается западло. Не знаю – почему. Вот и прыгаем ногами вперёд в эвакуационный люк.
За нами влез Хардинг, вытеснивший Янку с кресла, где он расслаблялся, если не надо торчать в башенке за рукоятями турелей, особенно на земле и вовремя перегонных полётов, когда не обязательно до боли в глазах рассматривать верхнюю полусферу. В общем – спасибо, обычно летучее начальство высаживает второго пилота. Что творится в корме, лучше даже не смотреть. Там Франек с мотористами, оружейниками и прочей технической братией, лишняя тонна веса. Но без профессиональной обслуги на земле наша крепость – не летающая, а мирно стоящая на бетоне. Если из неё выпал Самый Главный Болт, его некому завинтить.
Из-за них не поднимемся высоко. Одеты тепло, а вот раздача кислорода в маски рассчитана только на штатную десятку. Даже присутствие Хардинга в кабине нарушает порядок. До трёх тысяч метров дышится без проблем, выше – хреново. Вплоть до потери сознания. А без бомб наша крепость способна забраться на одиннадцать тысяч, ни один «мессер» там не достанет. Так нам обещали. В теории.
– Начинаем молитву! – произнёс Михаил, но сложно было ожидать «Боже еси на небеси», даже от него, свято верующего в Иисуса. Проверяли положение всех тумблеров и кранов. Командир называл систему корабля, каждый пост докладывал, в том числе Янка, подключившийся к внутренней переговорке самолёта.
– Контрольный переключатель шасси?
– В нейтральном положении!
– Переключатель управления закрылками?
– В нейтральной позиции!
– Стояночный тормоз…
Как же это отличалось от почти интимного уединения в кокпите истребителя, когда задвинут фонарь кабины, ты получаешь полную власть над крылатым другом, и он сейчас взревёт двигателем, умоляя отправить его в небо… Здесь запуск моторов представлял собой длинную и унылую последовательность действий. Сначала начинает вращаться трехлопастный винт первого, то есть крайнего левого движка. Из патрубков валит дымок несгоревшего топлива. С рычанием подхватывает, а какой-то сержант из персонала авиабазы срочно выдёргивает кабель, соединяющий самолёт с батареей аккумуляторов на тележке, теперь электроэнергия на борту обеспечивается генератором. Затем оживает второй двигатель, за ним – правые. Неисправность любого означает отмену взлёта.
Нагрузка на каждого члена экипажа при взлёте намного меньше, чем в одноместном истребителе. Рулит командир, ко-пилот следит за двигателями и приборами, рапортуя, если что-то не так. Я даже могу немного поболтать с Андреем. Тот довольно словоохотлив.
«Интересно… Разница по годам между «Кикиморой» и моей «тушкой» не столь велика. Б-17 – это конец тридцатых годов, Ту-95 первых выпусков – начало пятидесятых. Но словно пришли из совершенно разных эпох!»
«Потому что твой сто раз модифицировался. Ты привык к электронике. А в этом автопилот и автомат прицеливания – последнее слово супертехники, в остальном, конечно, машина архаичная. Б-29 куда более продвинутый».
«Пересядем?»
«Вряд ли. Не слышал, чтоб они летали в Европе. Там, кроме наших «крепостей», из крупных только «либерейторы» и англичане».
«А ты хорошо историю помнишь? Как воевали на Б-17?»
«Я же служил в Роял Эир Форс. В британской авиации, преимущественно истребительной. Занимался организацией сопровождения, когда появилось вдоволь «мустангов», «тандерболтов» и «лайтингов». Знаю, что в сорок третьем году «летающие крепости» массово гибли. И от зениток, и от истребителей. Вот в сорок четвёртом легче станет. Но, брат, только если история пойдёт по тому же пути. Помни – мы в ином мире».
Пока развлекались болтовнёй, Миша отпустил тормоза и чуть двинул вперёд массивные зелёные рукояти газа. Вздрогнув, «боинг» покатился вперёд, заняв второе место на рулёжке. Первым шёл другой борт, с более опытным штурманом, что странно: обычно командир отряда занимает лидирующее место. Но – мы не в бою. А с перегоном отлично справлялись и красотки из вспомогательной службы. Правда, не через океан.
– Аэродромные ужо узялися пиць! – заложил тем временем Самось. – Я бы сам таго, але ж у палёце нельга!
Он предпочитал молоко. Хмельное действие на домового оказывали молочнокислые продукты – кефир или простокваша. Алеся на такие предложения только качала головой. Скорее дух, чем нечистик, она вообще не ела и не пила ничего.
Командир эскадрильи, естественно, болтовни домовика не услышал. А Михаил приказал мне, не акцентируя: после взлёта проверить хвостовые отсеки.
Честно говоря, даже вставать не хотелось. Чудо полёта, пусть разбавленное присутствием людей и нечистей, никуда не ушло, и оно особенно ощутимо, когда воздушный корабль пробивает пелену облаков.
Сначала не видно ничего, только странное бурление в серо-чёрной массе тумана, клубящейся перед лобовым стеклом, поделенным надвое широкой стойкой. Потом вдруг нос вырывается из мути, и видимость становится миллион на миллион. Как в старой авиационной шутке: видимость более трёхсот пятидесяти тысяч километров, раз видна Луна.
«Крепость» несётся над огромной облачной равниной, ниже машины лидера. Собственно, похожая картина возникала передо мной несчётное число раз, то сквозь прозрачный диск пропеллера, то поверх прицела реактивного самолёта, то из кабины «тушки», когда смотрел на мир глазами Полещука (как и сейчас), но она никогда не наскучит.
Впереди и чуть сбоку от курса небо начало светлеть от восходящего солнца, у условного облачного горизонта, выше всё ещё горели многочисленные звёзды. В стратосфере они колючие, резкие. На трёх километрах – смягчённые, какие-то свойские, добрые.