Анатолий Матвеев – Сталинград: дорога в никуда (страница 21)

Иван, не переставая долбить и отбрасывать землю в ту сторону, откуда пришли, продолжал думать: «Окоп без человека – мертвое дело… Это когда долго стоишь на одном месте, всё потихоньку обустраиваешь. И уже не окоп у тебя, а загляденье. А когда целыми днями то туда, то сюда, как ни старайся, хорошо не получится. Силы не те. Измотала война».

И вслух произнёс:

– Эх, измотала…

И смутившись за случайно вырвавшиеся слова, смеясь, сказал Гришке, копошившемуся рядом:

– Мы с тобой теперь мастера окопных дел.

Гришка не ответил, лишь скривил улыбку, а Иван продолжил:

– Первые специалисты в роте, а может, и в полку. А я ведь печник…

Гришка опять промолчал. А Иван продолжил:

– Печник. Кончится война, я тебе такую печь сварганю, любо-дорого посмотреть. Вся деревня сбежится смотреть. Зимой одно полено бросишь – и целый день в избе жарко, как в бане.

Гришка улыбнулся, не переставая копать. Иван замолчал. Копать и говорить не получалось. Копали долго, то ли от усталости, то ли от того, что земля стала ещё тверже.

И новый окоп похож на старый, или Ивану так кажется. Руки гудели, спина ныла.

Ночь ушла незаметно. Едва успели закончить.

– Ну вот, – сказал Иван, сбивая с лопаты остатки глины.

И оглядев свою работу и подмигивая прислонившемуся к стенке окопа раскрасневшемуся Григорию, добавил:

– Дело солдатское – никуда не торопись и везде поспеешь.

А уже солнце показалось. И оно не только согрело вспотевших, а потому озябших бойцов, а внесло в души какую-то радость.

Так радуется любой человек наступающему утру в ожидании только хорошего.

И пока немец не наступал, пока его самолёты не бомбили и сами в атаку не шли, солнечное утро доставляло только радость.

А взгляд на неизрытую воронками, на не пропахшую гарью землю успокаивал утомлённые войной сердца.

Иван закурил и стал любоваться восходящим солнцем.

И Григорий, и все остальные смотрели на восток, где из-за горизонта золотистым краем блеснуло солнце. И эти несколько минут тишины и света, когда никому не хочется убивать пусть даже самого лютого врага, разбудили человеческое в каждом и с одной и другой стороны.

Но уже набежали большие начальники, накричали на средних, средние на меньших, и закрутилась, завертелась карусель войны: застрочили пулемёты, засвистели пули. И потускнело восходящее солнце.

После бомбёжки, от которой барабанные перепонки долго не проходили, пулемётная стрельба казалась тихой отдушиной.

Гансы не унимались. Дивизия продолжала сражаться. Она мешала им своей настырностью. Мешала движению вперёд и победным реляциям. Уже давно должна была уйти отчетность в высшие штабы, что советская дивизия номер такой-то разбита и дорога на Сталинград с юга свободна.

Это было уже двадцать седьмое августа. Выхолощенная непрерывными боями пехота ещё находила в себе силы не только противостоять, а вгрызшись в землю, сражаться.

Из штабов наверх шли настойчивые просьбы о пополнении. Но бумаги шли медленно, а пополнение всё не прибывало. Однако и у фрицев с этим же было напряжённо.

Первая атака немцев в этот день захлебнулась подбитыми танками и серыми бугорками убитых пехотинцев.

Вторая тоже не задалась. И сгоревших танков, и бугорков стало гораздо больше.

Недешево им обошлись две атаки в этот день. Восемнадцать танков с крестами замерли неподвижно перед позициями дивизии. А сколько фашистской пехоты навечно успокоилось в этих боях.

Да кто ее считал. Так, прикинут навскидку, добавят для важности и отпишут наверх.

Это газетчики набегут и давай докапываться, сколько ты фашистов положил. Иной обозлится и скажет:

– Сколько было, столько и положил. А если надо, иди считай.

Только подбитые танки все считают. Танк – это не семечки, с ним повозиться надо. А он на месте не стоит, тоже стреляет.

Тридцатого августа дивизия продолжала сражаться. Ещё двенадцать танков недосчитались немцы в строю.

Лейтенант смотрел на дымившие танки и удивлялся:

– Бьем их, бьем, а они всё не кончаются. Сколько же у немца техники?! Одного железа на один танк тыщу пудов надо, а тут танков тысячи. Каждый день ползут и ползут. Они их что, как пирожки пекут?

Иван, как бы соглашаясь с ним, кивал головой, но мыслями он был далеко. И если спросить, о чём он думал в этот момент, то он и не ответит.

Бывает с человеком такое, словно выпадает он из времени. Смотрит в одну точку и ни о чем не думает. Только и делает, что смотрит.

И тут до Ивана дошло сказанное лейтенантом. И он кивнул ещё раз и сказал:

– Вся Европа работает, чтоб нас изничтожить. А уж Гитлер ли, другой ли, главное, чтобы нас не было на этом свете. Мы им как бельмо на глазу.

– Почему так? – удивлённо спросил Сашок.

– Почему, почему, – повторил два раза Иван, не зная, что ответить, а потом сказал: – Бог один, да молитвы разные.

– Ты думаешь?

– Думаю, – заключил как отрезал Иван.

Сашок соглашаясь покивал головой и ничего не добавил. Пристроившись на табурете, прислонившись спиной к стенке окопа, ему невыносимо хотелось спать, но спать нельзя. Может ротный наведаться, а то и батальонный. Так что спать ему днём не положено, а только ночью, когда после прожитого дня уставшее начальство угомонится и уж точно не появится во взводе.

А ветер подул от Волги и принёс запах воды, и наполнил души умиротворением. И ещё сильней захотелось лечь и заснуть. И хотя бы во сне отойти от войны подальше, насколько можно.

В непрекращающихся попытках немцев пробиться к Сталинграду дивизия, обороняясь и наступая, теряла людей и технику.

Горели танки и с той, и с другой стороны. И люди, люди. У войны хороший аппетит.

Казалось, что всё это безуспешно и напрасно. И дивизия таяла день ото дня. Двадцать три человека за один день убиты в батальоне и 24 танка потеряно.

Но не зря бились танкисты. Ведь и у немцев, как у кошек, не семь жизней. И их кладбище росло день ото дня и давно перешагнуло первую ограду, потом вторую. Третью ставить не стали. Их танки тоже чернеют среди воронок.

И на следующий день бои продолжались, и еще 12 танков подбиты нашими танкистами.

Сколько бы еще продолжалось это сражение, сколько бы еще танков с крестами осталось стоять в этих местах, но подошедшие с запада пехотные дивизии сменили танковую армию вермахта. Бои поутихли, но не прекратились совсем.

Да и танков в когда-то большой немецкой танковой армии после этого осталось не более трети. А танкистов только половина. Людей же не восстановишь, как танки. У солдата только две дороги: или в госпиталь, или в рай. А немецкое кладбище всё росло и росло и конца этому не было видно.

Леонид

Вагоны качались вправо-влево, гремели на стыках, выводя мелодию:

– Тратата, тратата…

Ветер, врываясь в открытый настежь проём теплушки, не приносит охлаждения. Солнце застыло в зените. И жарит так, что сводит с ума. Степь, бескрайняя степь. Ничего, за что можно зацепиться взглядом: ни деревца, ни кустика. Редкий полустанок на мгновение оживлял унылую картину, и снова бесконечная степь.

Тридцать человек, третий взвод второй роты третьего батальона энского полка энской дивизии, втиснутые в пропахшую свежей краской новенькую теплушку, утомились от беспрерывной езды.

Эшелон бы вообще не делал остановок, но паровозу нужны уголь и вода. В такие редкие и недолгие остановки удавалось набрать свежей воды вместо теплой жижи, плескавшейся в бачках.

Лейтенант на первой такой остановке, обращаясь ко всем сразу, сказал:

– Если что, я в соседнем вагоне.

И ушел в соседнюю теплушку к своему другу по училищу.

После его ухода откуда-то появились карты, и игра в подкидного началась. То и дело слышались голоса:

– А вальта не хочешь?

– А козыря не желаешь?