Анатолий Матвеев – Сталинград: дорога в никуда (страница 12)

Начальник железнодорожной станции, длинный и прямой, как шлагбаум, когда я обратился за разъяснениями о ближайшем поезде, дребезжащим голосом зло ответил, придерживая фуражку за козырёк:

– Это совершенно ненормальная страна, без всяких сомнений! Ненормальная!

Он думал, что в России должен существовать такой же порядок, как и на родине, в Германии, в Ютербоге. Он ошибался.

Я повторил свой вопрос, и он взорвался:

– Я не знаю, когда прибудет поезд. Может, через час, а может, через день. А может, вообще не прибудет.

Поезд пришёл ночью. Он был похож на пыхтящее огромное привидение. В темноте был слышен дребезжащий, взволнованный голос начальника станции:

– Я вас отправляю, русская авиация не промахивается ночью.

Полупустой вагон, какие-то фигуры лежат на полках и непонятно, живы они или нет. Проводник, осветив карманным фонариком свободную полку, сказал негромко:

– Здесь располагайтесь.

И исчез в тёмной глубине вагона.

Бросив вещмешок под голову, я растянулся на полке. Поезд тронулся. Мне стало казаться, что мы стоим на месте, а вагон мотает вправо-влево. Утром меня разбудил проводник со словами:

– Вы всю ночь кричали.

Я извинился:

– Нервы ни к чёрту.

Он с пониманием кивнул головой и предупредил:

– Скоро прибываем.

За окном проносились пустые поля. Осень виделась во всём: в желтеющих деревьях, пасмурном небе и бесконечно тоскливом просторе.

Поехали по пустынному городу и остановились у вокзала. Прошёл патруль, поглядывая на окна моего вагона. Другой поезд ждать недолго.

С такими же, как я, втиснулся в купе. Нас мало с передовой, и все мы потёрты, поношены и пока ещё живы. А кто-то уже в вечном отпуске.

Но такие же, молодые, как я, постоянно встречаются мне здесь, в тылу.

Они смотрят с лёгким презрением на мою шинель с въевшейся окопной пылью, на истоптанные сапоги, которым вакса не помогает приобрести приличный вид, как бы говоря: «Дружище, ты немец, сейчас идёт война. Но ты должен выглядеть так же, как мы, на все сто».

Я киваю головой, соглашаясь с ними, и думаю: «Как нам не хватает вас на передовой».

Но здесь, в тылу, для них много работы. Нужно отправлять, принимать, охранять. И при этом тяжко вздыхать и сообщать всему миру:

– Как трудно нам даётся служба.

Я со злостью думаю: «А воевать должны мы. Если нас всех убьют, кто будет на передовой? Если нас всех убьют, война что, закончится?»

Зачем они пошли в армию? Сидели бы себе дома.

Да, конечно, теперь модно быть солдатом. Это вам не партийные козявки в коричневых рубашонках, до хрипоты орущие:

– Хайль Гитлер!

То ли дело военный мундир, не ведавший окопной пыли, подогнанный по фигуре. И сапоги, сверкающие как зеркало, с увеличенными каблуками, чтобы быть хоть на пару сантиметров выше, в таких по окопам не побегаешь.

Их небрежно брошенное в толпу гражданских: «Да, война в России – это война», – прилипает ко мне.

Но бог с ними, я в отпуске. До дома совсем недалеко, но пешком мне быстро не добраться. Маленький грузовик едет мимо и тормозит.

Из окна выглядывает совсем мальчишка.

– Куда направляетесь? – интересуется он.

Я называю адрес.

– О, – радостно восклицает он, – нам почти по пути. А вы с фронта?

– С восточного!

– Ого, – восхищается он и говорит радостно: – Садитесь, подвезу.

Я с радостью забираюсь в кабину. Пока едем, он, все время поглядывая на меня, как на нечто неведомое, вдруг говорит без остановки:

– У кого близкие на Западе, те, как и прежде, довольны. Вы даже представить себе не можете, чего только не шлют им оттуда наши солдаты: продукты, ткани, белье, платья. Женщины, которые в мирное время едва могли купить себе пару чулок, сейчас разгуливают в мехах. Им не приходится дрожать за жизнь своих мужей и сыновей. Так-то можно и войну вытерпеть.

Он на секунду замолкает, смотрит на меня, как бы пытаясь понять, слушаю я его или нет. Переключает скорость и продолжает:

– Совсем иначе обстоит в семьях, чьи близкие на Восточном фронте. Они живут в вечном страхе. Надо же хоть кое-что соображать да научиться читать военные сводки между строк. Нас отбросили далеко назад. Под Москвой, как видно, немецкая кровь лилась рекой. Загляните-ка в любую газету. Все полосы сплошь заполнены траурными объявлениями. Раньше почтальон был вестником радости, теперь он чаще всего вестник горя. Все говорят: «Пусть лучше не будет вестей, чем плохие».

Мы приехали. Машина останавливается, я торопливо выпрыгиваю. Я спешу. Он кричит мне вслед:

– Счастливо отдохнуть.

Я машу ему, он уезжает, несколько раз оглянувшись на меня.

Дверь в мой дом не заперта, открывается так же легко, как и два года назад, когда я уходил.

Мать стоит посреди кухни, при виде меня хватается за сердце, тарелка из её рук выскальзывает и разбивается. Из комнаты слышен недовольный голос отца:

– Что ты опять разбила?

Но вместо ответа мать кричит:

– Вилли!

– Что Вилли? Прислал письмо?

– Вилли, – опять кричит мать и бросается мне на шею.

Отец, не выдержав её криков, медленно выходит на кухню. Видит меня, руки у него трясутся, из глаз текут слёзы, и он говорит, едва сдерживая волнение:

– Вилли, сыночек.

Я оставляю мать и прижимаюсь к нему. Он больше не может сдерживать себя и рыдает. Я глажу его по голове и говорю:

– Па, я же вернулся. Па…

Ему нужно время, чтобы успокоиться. Мать говорит, кивая на него:

– Он всё время слушает радио и читает газеты.

Отец держит меня за руку, чтобы убедиться, что это не сон. Слёзы то и дело льются из его глаз. Он спрашивает, заглядывая мне в лицо:

– Когда возьмём Сталинград?

Я не знаю, что ему ответить. Сказать правду и разрушить его мир? И я говорю:

– Скоро.

И добавляю:

– Примерно через месяц.

– Месяц? – удивляется он.

Он не хочет верить. В его голове пропагандисты сделали кашу. Он никак не может переварить мой ответ. И повторяет, как заевшая пластинка: