Анатолий Мариенгоф – Мой век, моя молодость, мои друзья и подруги (страница 79)

И человеку платит этот век С широкой щедростью из пулемета.

— Следующее.

— Неужели?

— Всенепременно.

— И в этот мрак Живи! Живи, дурак.

— Следующее.

— Есть!

Последнее. Я ставлю душу. Ну! Тасуй-ка и сдавай, насмешливый партнер. Так… Потяну… Еще… Еще одну… Довольно. Хватит. Перебор. Черт побери, какое невезенье! Я рву и комкаю крапленые листы. Вот так игралось и продулось ты, Мое шизофреническое поколенье.

— Следующее.

Читаю:

Мир в затемненьи. Черное в окне. И жизнь моя напоминает мне Обед, что получаю по талону. Из милости дарованный обед. К нему, признаюсь, вкуса нет.

— Следующее.

— «Понять — простить…» Но я не внемлю. Бог не дал мне тишайших сил. Я понял все. И не простил Мою запятнанную землю. Так не простил бы я жену, Мне изменившую однажды. Так не прощаю я войну С ее неукротимой жаждой.

— Следующее.

— Не хватит ли?

— Читай и не разговаривай.

— Вот эти горькие слова: Живут писатели в гостинице «Москва», Окружены официанской службой, Любовью без любви и дружбою без дружбы. А чтоб витать под облаками, Закусывают водку балыками.

— Следующее, — приказывает величайший из стихолюбов.

А ну — со смертью будем храбры! Ведь все равно возьмет за жабры.

После чего он вытащил из наружного кармана пиджака вечное перо, а из внутреннего — записную книжку в темно-синем переплете, перепоясанную резинкой.

— Диктуй.

— Все? Подряд?

— Конечно.

Я повиновался.

Он снял резинку, старательно записал стихи и сказал:

— Стало быть: «А ну — со смертью будем храбры…». Что ж, попробуем.

— Что попробуем?

— Да вот… быть храбрым с ней.

— Не дури, Вася.

Опять перепоясав резинкой книжку, он бережно ее спрятал.

— Представь, мой друг, я только сегодня узнал, что умер Шершеневич. Где-то у черта на куличках.

— В Барнауле, — подтвердил я. — Он туда эвакуировался из Москвы. Вместе с Камерным театром.

— Да. Таиров с Алисой его и похоронили.

— Почему «Таиров с Алисой»? Его хоронили все камерники.

Качалов повертел в пальцах вечное перо, как на сцене вертел карандаш, играя Ведущего в толстовском «Воскресении».

— Алиса сказала: «Бедный Дима ужасно не хотел умирать. Он очень любил жизнь».

— Да. Очень.